Пацаны, лежа в придорожной канаве, смотрели во все глаза в ту сторону, куда ушли казаки, — но так ничего и не увидели. Просто какое-то непонятное шевеление во тьме — а потом все стихло. Еще через секунд двадцать из темноты появился дядя Петро, несший кого-то на спине, — пригнувшись, он тащил лежащего на плече человека и шел на удивление тихо, почти неслышно. Следом шел еще один казак, третий поотстал — с трофейной винтовкой прикрывал отход.
— Батя…
— Ну?
— Там у дяди Михея лабаз старый — мы там день прятались. Там тихо и нет никого…
— Веди!
Очнулся Гаффар Зардери не скоро, из спасительной темноты небытия его вырвали несколько хлестких ударов по щекам. Застонав, Гаффар открыл глаза, пытаясь определить, где он и что с ним произошло…
Стена — он сидит, прислонившись к ней, руки что-то сковывает — похоже, веревки. Темнота, он в каком-то помещении. И несколько человек совсем рядом…
Казаки!
Кто такие казаки, Гаффар знал — рассказывали те, кто постарше, кто уже участвовал в налетах. Казаков ненавидели многие — и было за что. Постоянно с оружием, с нагайками — вооружены даже малые дети. Поселки свои ставят как раз на самых неудобных для террористов местах, постоянно готовы к обороне. Именно казаки на своих плечах вынесли страшную тяжесть сорокалетнего «замирения» — в основном даже не армия, а казаки. И если тебя во время рейда ловила армия — ты мог, по меньшей мере, рассчитывать на суд, а казаки частенько, особо не утруждаясь, тащили пойманных муртузаков к ближайшему дереву, чтобы повесить. Даже казнили казаки не расстрелом, как по приговору суда, — а виселицей, страшной и позорной для мусульманина смертью. Ведь душа мусульманина, летящая к Аллаху, если горло не свободно, вынуждена искать другой путь, чтобы высвободиться из тела. И предстает, если горло в момент смерти не свободно, перед Аллахом вся измазанная в дерьме. А для Гаффара это имело сейчас особое значение…
Сидевшие в Северной Индии имамы — идеологи террористического движения — вынуждены даже были выпустить специальную фетву, в которой утверждалось, что мусульманин, павший от рук неверных на пути джихада, даже если его повесили или похоронили в шкуре свиньи, — все равно попадает в рай. Сделано это было потому, что моджахиды, выпускники экстремистских лагерей — их в последнее время звали «талибы», студенты — отказывались действовать на русской территории, опасаясь быть повешенными. В фетву, впрочем, верили не все…
А ведь есть подонки — муртады, мунафики, национал-предатели, — которые живут рядом с казаками! Прокляни их Аллах!
Виселица!
Один из казаков показался в поле зрения Гаффара — лет сорока, усатый, жилистый, с длинной веревкой в руке. Бросив веревку на землю, казак задумчиво посмотрел на старую, местами дырявую крышу, сквозь прорехи которой лился мягкий серебряный лунный свет. Потом подобрал веревку, отошел на пару шагов — и кошачьим движением прыгнул на месте, зацепился правой рукой за одну из поперечных балок крыши, левой перебросил через нее веревку. Спрыгнул вниз, удовлетворенно хлопнул в ладоши.
— Петро, он в себя пришел… — негромко сказал кто-то рядом.
Казак, который только что перебросил через балку веревку под виселицу, подошел к Гаффару вплотную, присел перед ним на корточки. Гаффара поразило, насколько бесшумно он ходит — за спину зайдет, не услышишь…
— Долго колоть тебя все равно времени нет… Врать тебе не буду — мы тебя все равно кончим. Но умереть можно по-разному. Можешь пасть от ножа — и отправишься в свой мусульманский рай, будешь шахидом — как павший от руки неверных на пути джихада. Вот у нас тут мусульманин есть — он даже Фатиху [164]прочитает, как положено. А если говорить не будешь — повесим как собаку, после того, как все это дерьмо кончится — похороним на скотомогильнике, где свиней закапывают. Русский знаешь?
Казак не угрожал — он просто говорил, тихо и спокойно, с непоколебимой уверенностью, что именно так и будет. Как и все местные, казак хорошо знал арабский — на Территориях обычно знали по три языка — русский, арабский и немецкий либо английский, которые учили в гимназии. Гаффара в лагере готовили к допросам — но не к таким.
— Вам все равно конец, кяфиры, — ответил, как его и учили в лагере, Гаффар.
— Ответ неправильный! — констатировал казак тем же равнодушным тоном.
Какая-то сила подняла Гаффара с пола и потащила к веревке. Еще один казак, третий, неторопливо мастерил петлю…
И тут Гаффар лопнул. И в прямом и в переносном смысле — в животе вновь забурчало, и сдерживать он себя не мог…
— Что тебе надо, кяфир?
Гаффара бросили на пол, как раз под петлей. Трое казаков обступали его…
— Ну от тебя и воняет… Сколько вас?
— Сорок человек. Верней, уже тридцать шесть.
— Откуда пришли?
— У нас лагерь был… под Пешаваром.
— Как сюда попали?
— Нелегально…
— Точнее!
— Местный ваш… исправник давно вас ненавидит! — Гаффар не говорил, он выплевывал слова. — Он наш брат, и он такой не один! Нас здесь человек двести собралось! Потом эмир приказал — начинать! Вам все равно конец, вам тут не жить.
— Ну это как посмотреть… Что будет дальше?
