— Что с тобой, брат? — Салик был искренне озабочен. — Тебе плохо?
— Я тебе не брат… — глухо ответил офицер. — Я не могу быть твоим братом…
Что же произошло?
— Все мы, правоверные, братья друг другу, и нет большего харама, чем не помочь своему брату, когда тот в беде. Давай, пойдем — я живу тут недалеко…
Салик жил совсем недалеко от мечети — он снимал верхний этаж в небольшом трехэтажном доме. Выглядел этот дом так, как будто первый хозяин построил первый этаж, потом пришел второй и построил второй этаж, совершенно отличный по архитектурному стилю от первого, а потом уже третий хозяин достроил третий, отличный от первых двух. Дом был похож не на дом — а на три разных дома, поставленных друг на друга. Впечатление усиливалось тем, что внутренней лестницы в доме не было и на верхние этажи приходилось подниматься по внешней лестнице, пристроенной к дому. Таких домов в старых районах Бейрута было много…
— Так, аккуратненько. — Салик пропустил офицера в свое жилище, бережно усадил на диван. — Ты пока здесь посиди, брат, а я чай приготовлю…
Офицер молча смотрел перед собой, он, казалось, вообще не понимал, где он находится и что с ним происходит…
Салик вышел на кухню, поставил кипятиться чайник, начал искать чай — но замер в раздумьях. Он не понимал, что происходит, и не знал точно, что делать. Но инстинкт подсказывал ему, что если этого офицера и удастся завербовать, то только сейчас, пока он в таком состоянии. Такой шанс выпадает только волей Аллаха — и большим грехом было бы его не использовать…
Чай заварился достаточно быстро. Салик кинул в старинный заварочный чайник, переходящий в его семье по наследству, щепоть травы, действие которой знали очень немногие. Она действовала как легкий наркотик и хорошо развязывала язык…
— А вот и я… — Салик ловко поставил на стол поднос с чаем и чашками, разлил янтарный дымящийся напиток по чашкам, пододвинул одну из них офицеру. — Выпей. Это придаст тебе сил…
Офицер взял чашку, повертел ее в руках и снова поставил на стол. Затем поднял глаза на Салика — и тот поразился тому, сколько боли и страдания в них было…
— Послушай, брат. Ты не должен угощать меня чаем. Ты должен убить меня, ведь я настоящий мунафик. [107]
Салик вздрогнул от произнесенных слов. Слово «мунафик» было самым тяжким обвинением среди правоверных, и он никогда не слышал, чтобы человек назвал себя так сам…
— Ты говоришь не подумав… — осторожно сказал Салик. — Так ли тяжки твои грехи, что ты сам себя так казнишь?
— Мои грехи перед уммой не искупить. В день страшного суда, когда я пойду над пропастью по мосту шириной в лезвие меча, шатаясь под тяжестью грехов своих, мне не пройти и шага, я сорвусь вниз. Я пошел на службу к кяфирам и предал свою веру. Предал…
Салик лихорадочно думал, что делать. Что сказать…
— Ты не прав, брат… — мягко сказал он. — Ведь в Книге написано: спасутся те, которые уверуют. Аллах милостив…
— После того, что я совершил, мне не спастись… Мои руки в крови правоверных… — Офицер вдруг закрыл лицо руками и зарыдал — беззвучно, а оттого еще более страшно…
Салик подсел поближе, немного подождал, когда офицер немного успокоился, положил ему руку на плечо…
— Расскажи мне, брат. Может, ты облегчишь этим свой грех…
И офицер рассказал.
На сей раз собраться в «пузыре» было невозможно — в этой комнате технически невозможно было поставить передающую аппаратуру. Такая аппаратура была в кабинете консула — конечно, менее защищенном от возможного прослушивания. Строго говоря, сегодняшний сеанс связи с Лондоном вообще не был предусмотрен никакими планами — но и обойтись без него было нельзя.
Консула уговорили приехать на работу чуть попозже, а сейчас в его кабинете сидели двое. За роскошным «чипендейловским» столом с малахитовым письменным прибором сидел бейрутский резидент, сэр Тимоти Карвер, человек с птичьим лицом. В ожидании связи он спокойно сидел, уставившись взглядом в ведомую только ему одному точку на полированной ореховой столешнице. За огромным столом сэр Тимоти выглядел комично, это место было явно не для него — но сейчас всем было не до смеха…
У приставного стола, на неудобном стуле, больше похожем на табуретку, примостился Сноу, аккуратно выложивший перед собой на столик перевязанную руку — доктор перевязал его, но несколько дней рану бередить было нельзя, иначе могла снова пойти кровь. С его ростом он как раз чувствовал себя за приставным столиком весьма неуютно — но деваться было некуда…
