Мы с Луисом замечаем тебя почти одновременно. На опушке, за американскими липами — их приторно-сладкий аромат будет всегда напоминать мне о сегодняшнем дне — мелькает твоя розовая ночная рубашка. Вчера вечером ты надела ее перед тем, как лечь в постель. Я облегченно вздыхаю. Обращаю внимание на твои посеченные ножки, грязные коленки и серебряную цепочку, которую ты крепко сжимаешь в кулаке. Я тянусь к тебе, хочу подхватить тебя на руки, крепко обнять, прижаться к твоей потной голове. Никогда больше не пожелаю, чтобы ты нарушила молчание, никогда — даже про себя — не попрошу тебя заговорить. Ты вернулась! Но ты пробегаешь мимо, словно и не замечаешь меня, и останавливаешься рядом с Луисом. Я думаю: «Ты даже не видишь меня, все дело в том, что Луис — помощник шерифа… Умница, ты все делаешь как надо». Луис нагибается, и я как завороженная слежу за тобой. Твои губы шевелятся. Ты произносишь всего одно слово — оно вылетает из тебя легко, без усилий. Хотя ты много лет молчала, голосок у тебя не хриплый и неуверенный, а звонкий и смелый. Ты произносишь одно-единственное слово — первое за три года. Я тут же хватаю тебя на руки и плачу — мне легко, радостно и грустно одновременно. Отец Петры медленно оседает на колени. Не понимаю, почему ты назвала… Ладно, не важно. Мне все равно. Главное, что ты наконец заговорила.
Калли бежала, не чуя под собой ног. Кололо в боку, но желание поскорее добраться до людей не давало ей упасть. Скорее, скорее! Ради Бена. Ради Бена, который всегда приходит ей на помощь. Бен принимает на себя брань и побои, которые должны были достаться ей. Калли крепко сжимала в руках цепочку и трусики Петры. Она не понимала, зачем Петра сняла трусики, но ей было очень страшно. Петра так ужасно выглядела, он сказал, что она может умереть. Господи, неужели и Петра тоже умрет из-за нее? Краем глаза она заметила сбоку от тропы, в зарослях побуревших папоротников, что-то рыжее, и остановилась как вкопанная. Собака! Она уже видела этого пса раньше, когда тот беззаботно бегал по лесу. А теперь он умер. Лежит бесформенной кучей, вывалив длинный розовый язык, обнажив острые клыки. Его глаза широко раскрыты, но ничего не видят. Ошейника нет. Калли стало еще страшнее — ей показалось, будто кто-то следит за ней. Она заставила себя бежать дальше. Неслась все быстрее и быстрее, не глядя под ноги, не обращая внимания на острые камни, которые резали ей ступни. Бен велел ей бежать вниз, за помощью, и она приведет помощь. Тот человек… Тот страшный человек тоже там, наверху. Это его пес… Да, его! В голове мелькнула мысль: отец так злился на нее… теперь он наверняка выместит злость на Бене, это уж точно… а может, и на Петре.
— Бен! — Имя брата вырвалось как будто не изо рта, а из самого сердца. Калли сначала даже не узнала собственного голоса — он показался ей таким сильным, звонким, и ей захотелось говорить еще, еще…
Калли по-прежнему сжимает цепочку Петры, Антония и помощник шерифа Луис загораживают ее от меня. Размазывая по лицу слезы, я иду к ним, хочу забрать цепочку. Бен? Неужели все-таки Бен?! Ни за что не поверил бы, хотя… да, такая мысль приходила мне в голову несколько часов назад, когда Фильда в сердцах обвинила его. Бен? Я стараюсь вырвать у Калли из руки кулончик, но Луис отстраняет меня.
— Мартин, отойдите от нее, — приказывает он.
— Где она? — хрипло спрашиваю я. Калли уткнулась лицом в живот матери; от отчаяния у меня дрожат руки.
— Мартин, — ласково говорит Луис, — мы найдем ее. Я уже вызвал подкрепление.
