Около церкви никого. Собравшись было идти дальше, вдруг слышу детские голоса. Шагаю вдоль забора, пока не оказываюсь на заднем дворе, где стоит еще одна постройка. Из нее выбегают несколько малышей. В саду они начинают кидать друг другу мяч. Следом выходит пожилая женщина в кимоно, в руках у нее корзина с овощами. Она идет к колодцу, что в дальнем углу сада, и набирает в ведро воду. Перевожу взгляд на крышу церкви: сломано несколько черепиц.
— Господин! — окликает меня из сада мальчик, указывая на резиновый мяч, перелетевший через изгородь. Я поднимаю с тротуара мяч и кидаю его за забор, мальчик ловко ловит.
— Спасибо! — говорит он.
Глядя на его доброе и открытое лицо, я думаю о ребенке, который мог бы родиться у нас с Сатоко. Теперь ему исполнилось бы четыре или пять лет, как этому мальчику.
— Вон то здание слева, это церковь, так ведь? — спрашиваю я его.
— Да.
— А справа?
— Это наш дом.
Он бежит снова играть в мяч. «Дом? Эти дети живут в церкви?» Странно.
Посмотрев искоса в мою сторону, женщина выпрямляется и подходит к изгороди, вытирая руки о фартук.
— Что вам угодно? — спрашивает она недоверчиво.
— Я шел мимо и заметил объявление, — отвечаю я, запинаясь и с трудом подыскивая слова.
На ее лице тут же появляется улыбка. У нее широкий разрез глаз и пухлые губы. Немного детским выражением лица она напомнила мне Соно.
— До вас приходило уже четверо, вы пятый, — говорит она.
— Пятый?
— Да. Все думают, что работа оплачивается.
— То есть?
— Здесь детский приют. У нас нет денег.
«Детский приют?» Я снова посмотрел на детей, которые играли в саду.
— В объявлении я прочел фамилию священника, она европейская, — говорю я. — Это он заведует приютом?
— Да. Тут живет десять детей.
— Десять? И как ему удается одному заботиться обо всех них?
— Он работает переводчиком в компании по импорту и экспорту. И знает несколько европейских языков.
— И японский тоже?
— Разумеется, — ответила женщина.
— И еще заботится о детях… У него остается время на проповеди?
— Нет, — улыбнулась она. — Но он считает, что именно так выполняет свою христианскую миссию. По правде говоря, даже если бы у него хватало времени на чтение проповедей, он бы не стремился обращать в христианство ни людей, исповедующих веру своих предков, ни детей, которых он здесь приютил.
Женщина продолжает рассказывать о священнике и о детях. Я с интересом слушаю ее. Когда она закончила, я спрашиваю:
— Вы верите в христианского Бога?
— Да, — отвечает она. — Я католичка. Мои родители тоже были католиками.
— Вы родились в Токио?
— Нет. Я приехала из Нагасаки.
Я пристально смотрю ей в глаза:
— Сейчас мне пора идти. Но скажите священнику, что завтра после работы я зайду и починю крышу.
Она снова улыбается:
— Договорились! Священник будет вам рад. Как вас зовут?
— Моя фамилия Такагаши. А как зовут вас?
— Госпожа Танака. До завтра!
Она возвращается к колодцу мыть овощи.
Дети по-прежнему играют в саду.
Выхожу из переулка и сворачиваю на главную улицу. Гулять по кварталу больше не хочется. Схожу в магазин и сразу вернусь к себе.
В голове вертятся разные мысли. Вспоминается лицо пожилой женщины. Никогда не видел таких ясных глаз. Как у младенца. Взгляд мягкий. Но кажется, характер у нее решительный. Именно такой оказалась Сатоко.
Размышляю об истории католичества в Японии. Сначала католиков высылали из страны, подвергали пыткам и уничтожали: они сопротивлялись действующему режиму. Я прочел об этом еще подростком. Я не понимал, какими соображениями руководствовались эти люди. «Зачем жертвовать жизнью, — думал я, — и упрямо идти навстречу смерти ради западной религии, чуждой японской культуре?» Я сомневался, что японцы способны понять сущность единого и всемогущего Бога, принять христианские заповеди и осознать, что Иисус был рожден непорочной Девой Марией. Я не верил, что католичество приживется в стране с укорененной традицией буддизма и синтоизма.
С того времени мнение мое не изменилось. Однако когда я думаю о католиках, отстаивавших свою веру, не могу не признать слабости собственного характера. Слово «сопротивление» — как укол в сердце.
Я всегда был образцовым сыном, примерным и послушным. Я никогда не причинял родителям беспокойства. Прилежно учился и получал хорошие отметки. Каждый год учитель объявлял меня лучшим учеником в классе и говорил остальным: «Берите пример с Кэндзи, равняйтесь на него». Родители, конечно, гордились мной, особенно мама.
Но я боялся столкнуться с проблемой, какой бы она ни оказалась. Боялся встретить неприязнь окружающих. Теперь я пытаюсь понять — почему. Вспоминается эпизод из детства: я плачу, один в темноте. Зову маму: «Мама! Мама! Мне страшно!» Хочу спать в одной комнате с ней, но мама не разрешает. «Ты уже не ребенок!» — говорит она.
