Он увидел, что она снова плачет. Филип вспомнил, как она пришла к нему в слезах, когда ее бросил Эмиль Миллер. Воспоминания о том, что ей пришлось пережить, и о своем собственном унижении, казалось, усугубляли жалость, которую он к ней испытывал.
— Если бы я только смогла из этого выкарабкаться! — простонала она. — Мне все это так противно. Не гожусь я для этой жизни, я совсем не такая. Чего бы я только ни дала, чтобы выбраться, — даже в прислуги пойду, если меня возьмут. Лучше бы мне умереть!
От жалости к самой себе она громко расплакалась. Ее худое тело дергалось от истерических рыданий.
— Разве ты поймешь, что это за жизнь? Никто этого не поймет, пока сам не испытал.
Филип не мог смотреть, как она плачет.
Ужас ее положения был для него просто пыткой.
— Бедняжка, — шептал он. — Бедняжка.
Он был взволнован до глубины души. Внезапно ему пришла в голову мысль. Она привела его самого в восторг.
— Послушай, — начал он, — если тебе хочется бросить эту жизнь, я вот что придумал. Мне сейчас живется очень туго, и я должен экономить на всем; но у меня что-то вроде маленькой квартирки в Кеннингтоне и там есть лишняя комната. Если хочешь, можешь переселиться туда с ребенком и жить у меня. Я плачу женщине три шиллинга шесть пенсов в неделю за уборку и кое-какую стряпню. Ты могла бы взять это на себя, а твое питание обойдется немногим дороже тех денег, которые я ей плачу. Прокормиться вдвоем или одному — стоит почти одинаково, а ребенок меня не объест.
Она перестала плакать и смотрела на него во все глаза.
— Неужели ты примешь меня обратно после всего, что было?
Филип, слегка покраснев, вынужден был ей объяснить:
— Я не хочу, чтобы ты поняла меня превратно. Я просто даю тебе комнату, которая мне ничего не стоит, и буду тебя кормить. Я ничего от тебя не жду взамен, кроме того, что делает женщина, которая меня обслуживает. Помимо этого, мне от тебя ничего не надо. Думаю, что со стряпней ты как-нибудь справишься.
Она вскочила и хотела к нему броситься.
— Какой ты добрый, Филип!
— Нет, пожалуйста, не подходи ко мне, — поспешно сказал он, вытянув руку, словно для того, чтобы ее отстранить.
Он не очень хорошо понимал почему, но даже от мысли о том, что она может к нему прикоснуться, его коробило.
— Я могу быть для тебя только другом, — добавил он.
— Ты такой добрый, — повторяла она. — Такой добрый…
— Значит, ты переедешь?
— Ну конечно, я на все готова, лишь бы из этого выкарабкаться. Ты не пожалеешь о том, что сделал, Филип, никогда. И я могу сейчас же переехать?
— Лучше завтра.
Неожиданно она снова разразилась слезами.
— Чего же ты опять плачешь? — улыбнулся он.
— Я так тебе благодарна. Как я сумею тебе отплатить?
— Ерунда. А сейчас поезжай-ка домой.
Он записал свой адрес и сказал, что, если она приедет в половине шестого, он ее встретит. Час был поздний, и ему пришлось идти домой пешком, но дорога не показалась ему далекой: он был на седьмом небе от счастья — ноги несли его сами.
На следующий день он встал пораньше, чтобы приготовить комнату для Милдред. Женщине, приходившей убирать квартиру, он сказал, что ее услуги ему больше не понадобятся. Милдред приехала около шести часов вечера, и Филип, карауливший ее у окна, спустился вниз, чтобы отворить дверь и помочь внести вещи; весь ее багаж состоял из трех узелков, завернутых в оберточную бумагу, — ей пришлось продать все, кроме самого необходимого. На ней было то же черное шелковое платье, что и накануне; щеки ее, правда, не были нарумянены, но вокруг глаз все еще лежала тушь; видно, утром она умылась на скорую руку; эти темные круги придавали ей совсем больной вид. Выйдя из кареты с ребенком на руках, Милдред выглядела необычайно жалкой. Лицо у нее было немного смущенное, и оба не нашли друг для друга ничего, кроме самых банальных фраз.
— Значит, ты благополучно добралась?
— Я никогда еще не жила в этой части Лондона.
Филип показал ей комнату, ту самую, в которой умер Кроншоу. Хотя Филип и сознавал, что это глупо, ему не хотелось там спать; после смерти Кроншоу он так и остался в тесной каморке, куда он переселился, чтобы устроить друга поудобнее, и спал на складной кровати.
Ребенок невозмутимо посапывал во сне.
— Тебе ее, верно, не узнать, — сказала Милдред.
— Я не видел девочку с тех пор, как мы отвезли ее в Брайтон.
— Куда мне ее положить? Она такая тяжелая, прямо руки отнимаются!
— К сожалению, у меня нет для нее колыбели, — сказал Филип с нервным смешком.
— Ну, спать она будет со мной. Она всегда спит со мной.
Милдред положила девочку на кресло и оглядела комнату. Она узнала большинство вещей, которые были у него на старой квартире. Новым был только рисунок Лоусона, сделанный им прошлым летом, — голова Филипа; он висел над камином. Милдред поглядела на него критически.
— Чем-то он мне нравится, а чем-то — нет. Мне кажется, что ты красивее, чем на портрете.
— Мои дела идут в гору, — рассмеялся Филип. — Ты никогда раньше не говорила, что я красивый.
— Я не из тех, кому важно, какая у мужчины внешность. Красавцы мне никогда не нравились. Очень уж они много о себе воображают.
