Претензии потомков Калиты на царский титул не вызывали энтузиазма у противников Москвы. Великокняжеским интеллектуалам пришлось изрядно потрудиться, обосновывая «законность» посягательств своих покровителей на высший титул. Сначала – послушным и строптивым подданным, затем – монархам сопредельных стран. Неудивительно, что книжники пребывали в постоянном поиске все новых аргументов. Создатели «Сказания о князьях Владимирских» уже не могли довольствоваться ссылкой на «царя» – князя Владимира Святого. Этого было явно недостаточно. Под их пером Рюриковичи превратились в «сродников» римского императора Августа. Здесь же получила свое развитие легенда о присланных Владимиру Мономаху из Константинополя царских регалиях, после чего киевский князь «наречеся. царь Великиа Русия». Эти интеллектуальные усилия, строго говоря, лишали акт венчания Ивана IV инновационности. Но это было как раз то, к чему стремились авторы самодержавной доктрины: в почете была традиция, старина, согласно которой Иван лишь возвращал то, чем обладал по наследственному праву.
Не менее важным для современников грозного царя было то, что следовало из его «природной» причастности к римскими и византийским цезарям. Во-первых, этим подчеркивались родовитость и достоинство представителей династии Рюриковичей, чем определялась честь государства (а не наоборот). Позднее этим веским «аргументом» царь Иван станет наповал разить окрестных королей. Для него лишь «цысарь Римский брат и иныя великия государи» – ровня (статусность выражалась в отношениях родства). На остальных владык он взирал свысока, время от времени попрекая их «низким» происхождением. Шведский король Юхан III, который не мог похвастаться разветвленной родословной правящих предков, к примеру, был для него – «не брат». Больше того, кто признает его «братом» – сам «не бережет своего государьства (т. е. чести –
Во-вторых, благодаря причастности к древнему царскому роду, углублялась родословная Рюриковичей. Московское царство оказывалось «древнее» ордынского царства. В итоге, «беззаконный царь ордынский» – верховный правитель, на которого в продолжении стольких десятилетий на Руси взирали с холопьей покорностью, утрачивал прежние высокое положение. И заодно с ним его наследники, владевшие осколками-ханствами, завоевание которых приобретало теперь законченный смысл.
Самодержавная идеология обосновывала и справедливость векового противостояния с западными соседями – Польшей и Литвой. В контексте выстраиваемой политической теории война с ними становилась войной за возвращение ранее утраченного и расточенного, за «дедины» и «отчины», захваченные иноверцами. Собирая православные земли, московские цари возрождали православное царство, оберегали и укрепляли истинную веру.
Нетрудно заметить, что доктрина была пронизана византийскими представлениями, в соответствии с которыми василевс-император обладал наиболее сакрали-зированной властью. Такое понимание восходило к трудам византийского писателя VI века Агапита, провозглашавшего: «Хотя телом император как все другие, своей властью он подобен Богу, Властителю всех людей. Ибо на земле ему нет равных» [29; 278]. Призвание царя, «сердце и ум бдя и мудрствуя», – заботиться о справедливом правлении, чтобы не погряз «корабль великаго его державства в волнах неправды. По истине убо царь нарицашеся. иже целомудрия венцем венчанный и порфирою правды оболченный» [48; 610–611].
От государя отныне ожидалось, что он станет править по Божественным установлениям, выслушивая советы священства и подавая благочестивый пример подданным, которых приведет своим царствием к спасению. Важно подчеркнуть, что речь в данном случае шла именно о власти: будучи
