– Нет, но я когда-то жила в Германии… Прошу вас, господа, отпустите этого старого, больного человека. Он не представляет для вас никакой угрозы!
– Хорошо, хорошо, фрау. Нас просто смутил его наряд: сами понимаете – война. Спасибо, что помогли разобраться, – сказал другой, видимо старший, и подал знак товарищам.
Старика отпустили, и жандармы пошли прочь со двора.
На какое-то время повисла мертвая пауза. Дед Михей растерянно смотрел немцам вслед, беззвучно шевеля абсолютно бескровными губами.
Первой пришла в себя баба Катя.
– Иди в дом, старый ты пень! – набросилась она с кулаками на мужа. – Иди и сними ты эту буденовку от греха подальше. Ты бы еще красный флаг на доме повесил!
Дед, понурившись, покорно заковылял к крыльцу, а жена его приникла к забору:
– Ой, спасибо вам, Марья Борисовна! По гроб жизни мы теперь вам обязаны. Что ж теперь будет-то, а? Выходит…
Но договорить она не успела. На другом конце села вдруг хлопнуло несколько винтовочных выстрелов, и соседка, оборвав себя на полуслове, метнулась к дому.
Ближе к обеду на сельской площади застучали молотки. Вышедшую похоронить Каррубо Машу громким шепотом подозвала к забору баба Катя и сообщила, что немцы строят виселицу: поймали и собираются прилюдно казнить Елыгина. Хотели схватить и Петрищева, но тот успел убежать в лес.
– Говорят, – испуганно округляла глаза соседка, – что обоих сдал Гришка Гончар.
Неприятным человеком был этот Гончар. Про таких говорят: «себе на уме». В племхозе лишь только числился, а жил тем, что разводил у себя на подворье и продавал на колхозном рынке свиней. Жена его – тихая, болезненная женщина, умерла за год до войны. После ее смерти и до того нелюдимый Гончар вовсе замкнулся.
А с приходом немцев как подменили его. Стал вдруг весел, обходителен. В первый же день заколол для остановившихся на ночлег господ офицеров несколько свиней, достал самогону. И вообще старался всячески угодить, за что получил от новой власти какую-то охранную бумагу, благодаря которой его подворье не грабили проходившие мимо воинские части. А после казни Елыгина и вовсе заделался полицаем. Стал ходить по дворам во главе трех таких же, как говорила соседка, «выкрестней», призывая не отсиживаться дома, а идти работать.
– Все, кончилась большевистская власть. Теперь нашему брату дышаться легче будет. Немцы – нация культурная, работящих людей уважает…
Люди, косясь на его крепкий, сжимающий винтовочный ремень кулак, согласно кивали, но на работу выходить не торопились. Всё чего-то ждали.
Зашел Гончар и к Маше. Поздоровался вежливо, по имени отчеству, встал в дверях, облокотившись об косяк, осклабился. Глянул так, что Маша непроизвольно поежилась и поспешно закрыла рукой расстегнутую на шее кофточку – так ей неприятно стало под сальным взглядом его темных, недобрых глаз.
Маши и раньше чувствовала, что нравится Гончару, часто замечала, как при встрече он смотрит на нее, да никогда особо этому внимания не придавала. При Сергее Гончар ничего такого себе не позволял – побаивался Машиного мужа. А тут вдруг осмелел.
– Марья Борисовна, я к вам по делу. Немцам переводчик позарез нужен. Я вас уже рекомендовал.
– Спасибо за заботу, конечно, но так вот сразу?.. Мне подумать надо, – растерялась Маша.
– А что тут думать? – удивился Гончар. – Дело-то хорошее. С такой работой уж точно не пропадете. Да и девочке вашей, – он мельком глянул на игравшую в другом конце комнаты Таю, – тоже питаться хорошо надо. А они хороший паек обещают. Вот… – и, облизнув губы, неожиданно согласился, перейдя на «ты»: – Хорошо, думай, только недолго. И вот еще что…
Маша все время казалось, что еще немного, и он вдруг сграбастает ее своими ручищами, заломает, потащит в постель на глазах у Таи. Она даже незаметно стала пятиться назад, к прислоненной к печи кочерге, чтоб в случае чего было чем обороняться. Гончар двинулся за ней. Ноздри его раздувались.
– Маша… – замялся вдруг он, сглотнул слюну и, снова перейдя на «вы», продолжил: – Марья Борисовна, я один, вы одна… Муж ваш, сами знаете, неизвестно где… Скрывается от чекистов. Знаем, знаем! Быть может, и в живых-то его уж нет…
При этих словах Машины глаза гневно сверкнули, но Гончар, казалось, не обратил на это никакого внимания:
– А вам без мужицкого плеча, сами понимаете, придется тяжело. Да вот и дите теперь у вас… А мне бабы… то есть хозяйки в доме, ой как не хватает, – он резанул себя рукой по горлу. – Марья Борисовна, со мной вы не пропадете. В общем, говорить я много не умею, да и не люблю. Вот…
Гончар достал из кармана банку немецкой тушенки и с грохотом поставил на стол.
– Вот что, Григорий Ильич, спасибо за честь, – Маша грустно улыбнулась. – Но предложения вашего принять не могу, поскольку муж у меня, как вы знаете, уже есть. И предавать его я не собираюсь, жив он или нет… Не ваша то забота, да и неважно сейчас это. А с Таей мы как-нибудь вдвоем проживем. Живут же люди. И баночку свою заберите.
Такого ответа Гончар, видимо, не ожидал. Он даже опешил, в растерянности открыв рот, пока наконец не выдохнул раздраженно:
– Ну, как знаете, Марья Борисовна, как знаете!
