Он приказал дежурному матросу позвать норвежских боцманов. Они подтвердили, что в Иоланге всегда горит огонь, и что теперь они его тоже не видят. Надвигая на глаза свои кожаные шапки, они с недоумением всматривались в туман и на едва заметный на севере высокий, изрезанный берег большого острова.
Они пожимали плечами, изредка перекидываясь короткими замечаниями.
— Шлюпка на море! — крикнул штурвальный.
Действительно, черная точка с левой стороны от «Грифа» то появлялась, то исчезала среди водяных гор. Всякий раз, когда лодка стремительно проваливалась в пучину, всем наблюдавшим за нею казалось, что она уже не выплывет, но черная точка снова выносилась на гребень волны и, мелькнув на одно мгновение, опять исчезала.
Хотя уже смеркалось, люди, сидящие в лодке, не могли не заметить парохода. Он густо гудел и завывал сиреной, оставляя в воздухе длинную и черную полосу дыма.
В бинокль можно было разглядеть, что в шлюпке было трое людей. Сидевший на руле оглянулся на идущий сзади пароход, и тотчас же на шлюпке подняли косой парус. Лодка, как чайка, понеслась по волнам, перелетая с гребня на гребень и зарываясь носом в пену. Помогая ветру, торопливо взмахивали весла.
— Они убегают от нас! — с недоумением сказал один из норвежцев.
— Это совсем непонятно! — пожал плечами командир «Грифа».
— В этих широтах нет контрабандистов. Не пираты же они в самом деле! Ведь нападать на промысловые суда в такой посудине — глупо.
Подумав немного, он решил что-то и скомандовал в машинное отделение:
— Полный ход! Все по местам! Готовься к маневру!
— Курс по шлюпке! — сказал он, повернувшись к штурвальным.
— Есть! Курс по шлюпке! — повторили те.
С каждым поворотом винта пароход настигал убегающую лодку.
«Гриф», взяв под ветер, обошел ее и вдруг застопорил машину.
Командир в рупор крикнул, перегнувшись через парапет мостика:
— Убери парус и лови конец!
Заслышав приказание, трое людей, сидевших в шлюпке, спустили парус и, переложив руль на правый борт, подошли к «Грифу» и ловко поймали брошенный им линек.
На «Грифе» в кают-компании за столом сидели командир судна, Туманов, Сванборг, Самойлов и оба норвежских боцмана.
Взятые на борт люди не внушали к себе доверия и не возбуждали симпатий. Злобные лица их, искаженные дурной усмешкой, и косящие, бегающие глаза заставляли догадываться, что в жизни этих загорелых, коренастых людей было много мрачных страниц.
— Вы кто такие? — спросил командир.
Они быстро переглянулись, и один из них, казавшийся более пожилым, ответил, сильно картавя:
— Морские люди мы, мореходы, значит…
— Чем промышляете? — допрашивал командир.
— Рыбу промышляем, нарвала гоняем, моржа бьем, господин.
— Как тебя звать?
— Никифор…
— Ведь не на этой же шлюпке мотаетесь вы по океану? — спросил старший боцман.
— Знамо, нет! — ответил, ухмыляясь, допрашиваемый.
— Вы с какого судна? — продолжал выведывать командир.
— С большого… — нагло смеясь, сказал Никифор.
— Лясы не точи, дело докладывай, если линьков с десяток не хочешь! — крикнул, ударяя кулаком по столу, командир. — Н-ну!
— Нам, господин, ничего не велено сказывать! — глухим голосом ответил Никифор. — Скажем только: ежели касатку встретишь, — знай, и кит тут где-нибудь поблизости… Мы что? Мы — касатки.
— Ладно! — угрюмо произнес командир. — Ни разу не бивал я у себя на борту людей. А ты попробуешь, видно. Заговоришь тогда, да, гляди, не поздно бы было!
— Как вашей милости будет угодно, — пробормотал тот. — А только мы ни при чем…
— Посмотрим! — прервал его командир. — А зачем от Колгуева шли? Там теперь рыбы нет!
— Живой груз возили… Человека на берег доставили.
— Человека? Какого человека? — спросил Туманов.
— Женщину… — неохотно ответил Никифор. — А как доставили, на маяке смотритель огонь погасить велели. Вас заприметили. Боялись — в Иолангу пойдете!
Самойлов поднялся и подошел к говорившему:
— А сколько дней из Хайпудырской губы шли вы сюда на «Ужасе»?
Никифор умолк и потупился:
— Нам ничего не известно…
— Линьков! — скомандовал командир, и матросы схватили Никифора и его товарищей, рослых парней, с лицами, до самых глаз заросшими всклоченными бородами.
Никифор молчал, а остальные бормотали что-то и брызгали слюной, стараясь освободиться из дюжих рук матросов.
— Что они говорят? — спросил Самойлов.
— Они оба немые, господин! — пояснил, мрачно вскидывая на профессора глаза, Никифор. — Языки у них отрезаны…
Допрос длился еще долго, так как от наказания взятых на борт людей решено было отказаться.
Никифор не проронил более ни слова. Он уставил глаза в палубу и молчал. Двое немых бессвязно бормотали глухими, гортанными голосами, дрожа и кланяясь.
— Отпустите их! — сказал Туманов. — Все равно от них ничего не добьетесь!
— Черт с вами! Убирайтесь вы к своему киту и скажите, чтобы он не встречался с Федором Любимовым, а не то попробует он моего Гочкиса.
Неуловимая усмешка мелькнула по лицу Никифора, и он, низко поклонившись, пошел к борту, махнув рукой своим товарищам.
