Сняв картину с гвоздика, Помогайлов открыл сейф. Он был абсолютно, девственно чист и пуст, если не считать двух полузадохнувшихся хомячков, белого и пегого.
– П-придурки, – прошипел Помогайлов.
– Что там у тебя? – подошел Лузгин и окаменел.
Хомячки испуганно смотрели на него круглыми глазами, буксуя на железе мохнатыми лапками с острыми коготками в попытке убежать из этого страшного темного ящика. «Аллегория, однако», – ошарашенно подумал Лузгин.
Партнеры пристально посмотрели друг на друга и чуть ли не хором сказали:
– Елена Сергеевна.
– Ленка, бля! – злобно прошипел Помогайлов.
– Курва! – добавил Лузгин и уточнил. – Мать ее…
Павел Исидорович с Владимиром Борисовичем не были бы столь категоричны в оценках своей секретарши, если бы знали, что еще задолго до того, как к ним явились эмиссары Белова с однозначным предложением, Елена Сергеевна, их сука Леночка, получала регулярные денежные вспомоществования. От Генриха Петровича, человека Белого.
Помогайлов сгреб теплых, едва пискнувших зверьков, в кулак и открыл окно. Размахнувшись, он кинул их, как мяч, обратно в кусты. И снова выматерился – один из них успел нагадить ему в ладонь.
Пора было уносить ноги. И чем быстрее и дальше, тем лучше.
Подхватив наскоро собранные чемоданы, Помогайлов с Лузгиным быстро спустились во двор. Несколько затравленно оглядываясь по сторонам, они загрузили вещи в багажник темно-вишневого «вольво».
За руль сел Лузгин, Помогайлов – рядом, на весь салон распространяя запах валерьянки и придерживая ладонью сердце, чтоб невзначай не выскочило.
– Выедем из города и по семьдесят второму шоссе в Милан. Часа через четыре там будем. И первым же рейсом – в Никосию, – разворачиваясь, определил маршрут Лузгин. – Прорвемся, Исидорыч. Снимем наши денежки и махнем в теплые дальние страны.
– Мне и так не холодно, – мрачно ответил Помогайлов.
Ротентумштрассе в этот час по направлению к Дунаю была не слишком загружена. Основной поток машин шел в противоположном направлении с той стороны Дуная, где были сосредоточены офисы международных организаций и крупных компаний.
– Не гони, не гони так! – Помогайлов все еще держал ладонью сердце.
– Тормоза, твою мать! – сквозь зубы выругался Лузгин, судорожно пытаясь справиться с машиной.
– Что – тормоза? – Помогайлов с ужасом посмотрел на побелевшее лицо Лузгина.
– Что тормоза?! Нет у нас тормозов! – истерично взвизгнул Лузгин
Темно-вишневый «вольво» стрелой мчался под уклон, прямо на красный свет. Не «вольво» – камикадзе.
Водитель молоковоза, пересекавшего Ротентумштрассе по Флейшмаркт, увидел летевший прямо на него, словно ракета, автомобиль. Долю секунды он потратил на выбор: жать на тормоза или на газ. И выбрал третье, самое простое в этой ситуации – вжался в сиденье и закрыл голову руками.
Удар был страшным. Молоковоз завалился на бок, крышка цистерны отскочила, словно пивная пробка, и вниз, по мостовой Ротентумштрассе, хлынул молочный водопад.
Тем не менее, водитель молоковоза отделался лишь испугом и мелкими ссадинами, чего нельзя было сказать о пассажирах вишневого «вольво». Сработавшие подушки безопасности успели зафиксировать их в креслах. Но одного взгляда на них было достаточно для того, чтобы понять – оба они безнадежно мертвы. При таких лобовых ударах шейные позвонки обычно ломаются напрочь.
Этот диагноз подтвердил и врач «скорой», прибывшей на место автокатастрофы буквально через четыре минуты.
Йорст Ван дер Дул щелкнул клавишей перемотки, чтобы прослушать разговор Хохла с женой еще раз – там его зацепило. Но что – он так вот сразу бы ответить не смог. Йорст перемотал ровно на начало нужного разговора. Что и говорить, ловко он «насобачился», как говорят русские. И еще они говорят в таких случаях: глаз – алмаз.
– Глаз – алмаз, – старательно произнес Йорст вслух.
– Это я, – голос Хохла был уже словно бы его собственным, Йорста, голосом.
Или, как иногда думал Йорст, вспоминая русского классика Есенина, Хохол стал его «черным человеком». Единственное, чего он никак не мог понять в своем черном человеке, почему тот никогда не здоровается с женой. Ну, ладно, деловые партнеры и друзья. С теми-то разговоры начинались с мата. А вот с женой… Хохол называл ее Алкой.
– Ты как там? – продолжал Хохол.
– Нормально, – Алка, похоже, зевнула.
– Ты что, еще спишь?
– Ага, засиделись вчера. – Йорст знал, что вчера у Алки был день рождения. Возраст собеседниками умалчивался.
– А кто был-то?
– Сеня с бабой, Котовы, Нинон с новым мужиком…
– Что за… с горы?
– Да не поняла я. Такой же, как и предыдущий. Ты ж Нинон знаешь.
– Ха, – хохотнул Хохол, – Нинон твоя еще та… Ей лишь бы за… подержаться. Вот… Что подарили-то?
– Да… всякую, – Алка снова зевнула, хрустнув челюстью. – Котовы классный вискарь принесли. Слышь, котик, – Алка, кажется, проснулась окончательно, – знаешь что?
– Не знаю, – усмехнулся Хохол.
– Та кимоношка, что ты подарил, имела бешеный успех!
– А то! Знаешь, сколько гульдей?…
– Котик, Котова просила такой же привезти. Отдаст бабло по курсу.
– Она ж за копейку удавится!
