– В землянке, милая. Тсс… ни слова больше, вам необходим отдых. Шесть суток в беспамятстве – шутка ли? Я уж боялся, что начался менингит…
– А я… больна? Чем?
– Корью. Счастье, что это не тиф, пришлось бы побрить ваши прекрасные волосы. Взрослые люди тяжело переносят корь, а ваше положение осложнилось пневмонией. Так-то, милая Анастасия Львовна, у вас завидный организм. А я тут газетку почитываю за апрель восемнадцатого года. Перечитал уж раз сто, больше нечем заняться. Ну, вас лечу… Как я рад, как рад…
– Где Серафим? – прервала она Иннокентия Тихоновича и попыталась подняться.
– Лежите, лежите, – уложил он ее назад. – Ваш муж… Неужели не помните?
Анастасия сосредоточилась на последних днях, которые помнила. Ехали, ехали… станция… ждали поезд… толпы людей… почувствовала себя плохо. Затем каморка… чай… бурка…
– Его убили! – всхлипнула Анастасия, припомнив, как это случилось.
– Успокойтесь, – вздохнул печально профессор. – Главное, вы живы…
– Зачем? – тихо заплакала она, отвернувшись к стене. – Что я буду делать без Серафима? Кто они, те люди? За что они убили его?
Он не отвечал, лишь по-отечески гладил ее по волосам и щеке, смахивая слезы.
Болезнь долго не уходила: ухудшения не наблюдалось, но и признаков улучшения не появлялось. Анастасия словно прекратила всякую борьбу за жизнь. Стрижак постоянно захаживал в землянку, садился на лавку и надзирал за обитателями. Анастасия при его появлении покрывалась холодными каплями пота и старательно изображала, что спит. Здесь же то пряла, то шила старуха-сиделка, помогавшая профессору, который ее терпеть не мог и называл «старая ведьма». На ночь она уходила по его настоятельному требованию, а утром появлялась.
