Бесшумно вздыхаю. Делаю шаг к нему и, придерживая здоровой кистью отекшую руку, протягиваю ему. Жмурюсь. Да, я все еще ему не доверяю.
Комендант прищуривается, склоняет набок голову и со странной осторожностью касается холодными пальцами в кожаной перчатке моего запястья.
С внимательностью доктора осматривает руку, проводит по фиолетовой коже кончиками пальцев… и вдруг резко выворачивает конечность в сторону.
Я взвываю. Падаю на колени. Огненная резкая боль пульсирует у меня где-то в голове. Вою, жмурюсь, долблю здоровой рукой по земле, изгибаюсь от животных ощущений и желаю больше всего на свете избавиться от боли.
А комендант возвышается надо мной, выдерживая надменный взгляд и унизительную усмешку.
От болевого шока я и не поняла совсем, что именно он сделал. Вроде куда-то повернул… что-то вправил… И она должна пройти? Но она не проходит! Она ноет еще сильнее! Правда, разгибать теперь получается, но с очень сильной болью… а раньше? Раньше получалось? Что он сделал с моей рукой? Он что, врач?! Вот бабушка – другое дело, она вправляет вывихи лучше всех, и настойки варит, и…
– И что ты теперь придумывайт, русь?
Не сводя глаз с коменданта, медленно поднимаюсь.
Сжимаю губы и дрожащей ладонью хватаюсь за больную руку.
Комендант поправляет фуражку с черепом. Снова трет щетину. Вытягивает папиросу, закуривает.
Вдруг вздыхает и тихо произносит:
– Значит, слушайт меня внимательно. Сейчас весь рабочий сила уезжайт в лес. Ты оставайться здесь и убирайт мой дом. Ты должен отмыйт тщательно пол, протирйт пыль, мыть окна. Потом в мой комод ты находийт мой форма. Это надо стирайт. Я приходийт и все проверяйт. Если будет мусор – тебе приходийтся очень плохо. Ты меня знайт хорошо, лучше не рискуй… Скажи, ты правда хотейт мыть часы тогда?
Я теряю дыхание.
На всякий случай делаю шаг назад. Сглатываю и твердо говорю:
– Правда. Вы мне верите?
– Ты бы уже был мертвый, если бы я тебе не верил. Твое счастье, русь. Фрау Эбнер сейчас отъезжайт с рабочий сила, а ты убирайт мой дом. После дом заняйться мусор вокруг. Собирайт весь мусор и скидывайт в грузовой машина. Понимайт?
Я вновь вздыхаю. Уже облегченно. Уже не с прерыванием на одышку от сердцебиения кролика…
– А теперь слушай, – продолжает комендант. – В мой дом ничего не трогайт руками без перчаток! Никуда не садись, пока не подстелешь газету! Газеты, кстати, лежайт в коробка за кровать, и совсем необязательно снимайт свой одежда, чтобы красийт. Это выглядейт грязно, жалко и совсем уж по-скотски. Понимайт меня?
Киваю.
Неумело улыбаюсь и шепчу:
– Спасибо большое, товарищ комендант…
Он прищуривается еще сильнее. Хмыкает, гасит папиросу и, развернувшись, уходит, стуча немецкими ботинками и оставляя за собой шлейф тошнотворных древесных духов.
Вдруг останавливается, оборачивается через плечо, морщится и выплевывает:
– Да, и… Передай фрау Эбнер, пусть вечером топийт баня. К вам уже на два метра подойти нельзя – прет, как из свинарника…
Вот так, усыпанная оскорблениями, но добившаяся желанного, я снова оказываюсь в квартире коменданта.
Я все еще поражаюсь блистательному порядку в его жилище. Может, все оттого, что он так редко здесь бывает? Или всему виной его врожденная страсть к чистоте?
Как братка прямо. Тот тоже везде порядок держит, брезгует мерзкие вещи брать, чистоплотен до мозга костей. Папка над ним только и успевает посмеиваться, а тому хоть бы хны.
Начинаю сгорбливаться над полом. Больную руку обмотала марлей, и теперь, если не трогать, плечо почти не болит. Жар, правда, держится, но это ничего. Уберу в квартире, а потом и во дворе штаба – комендант меня в барак отпустит. Наверное… А зачем ему и дальше меня здесь держать?
Только успеваю подметить, что снова комендант оставил меня одну в квартире, как он появляется.
Заходит, выдерживая прежнее искусство истинного командира. Разувается на пороге, вешает китель на гвоздик. Моет руки.
– Эй, русь!
Я поднимаю глаза.
Он скребет кончиком пальца щетину и выдает:
– Конфету будешь?
Хмурюсь. Спорить опасно, поэтому просто киваю.
Комендант швыряет мне на пол пару конфет в обертке, которые прокатываются по поверхности и оказываются прямо перед моим носом.
Разворачивает сам, надкусывает. Ловит мой взгляд и поясняет:
– Люблю сладкое. Часто носийт конфеты в свой второй портсигар.
– Курите и заедаете конфетами?
– Угу, – комендант подходит к граммофону на столе. Бережно стряхивает с него пыль. – Ты ешь. Вкусно.
И я ем. Действительно вкусно. У нас таких точно нет.
А комендант вставляет пластинку. По квартире начинает разливаться какой-то немецкий марш.
Я продолжаю скоблить тряпкой пол. Утираю взмокшие волосы и натягиваю посильнее перчатки.
Комендант вынимает из шкафчика вычурную бутылку коньяка. Потряхивает ею и вторит хрипловатому голосу из граммофона:
–
