Джоад горестно вздохнул, помолчал, затем провел ладонью по своему длинному лицу и продолжил:
— После столь долгой разлуки я очень надеялся, что мы с Бромом вновь пойдем по жизни рядом, как прежде, но у судьбы на наш счет были, похоже, свои планы. И потом потерять его во второй раз и всего лишь через несколько недель после того, как я узнал, что он жив, было со стороны судьбы слишком жестокой шуткой. — Хелен стремительно подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Он рассеянно ей улыбнулся и благодарно стиснул ее тонкое запястье. — Я рад, что ты и Сапфира сделали для Брома гробницу, которой мог бы позавидовать даже сам король гномов. Он этого заслуживал, и прежде всего за то, что он сделал для Алагейзии. Хотя, когда люди обнаружат его могилу, я очень подозреваю, что они, не колеблясь, разломают ее, чтобы добыть хотя бы кусочек того бриллианта.
— Если они это сделают, то сильно пожалеют об этом, — пробормотал Эрагон. Про себя он уже решил вернуться туда при первой же возможности и непременно поставить вокруг могилы Брома магическую охрану, чтобы обезопасить ее от осквернителей праха. — Надеюсь, возможных воров отвлечет охота за золотыми лилиями, и потревожить сон Брома с ни не сумеют, — сказал он загадочно.
— Охота за чем?
— Да так, не важно. — Все трое снова принялись пить чай; Хелен грызла печенье. Помолчав, Эрагон спросил: — Ты ведь встречался с Морзаном, верно?
— Ну, не то чтобы дружески, но, в общем, да, встречался.
— И какой он?
— Как человек? Я, честное слово, даже толком и сказать не могу, хотя слышал немало историй о его невероятной жестокости. Каждый раз, когда его и наши с Бромом тропы пересекались, он пытался убить нас. Или, точнее, взять в плен, подвергнуть пыткам, а уж потом убить. Я бы сказал, что это вряд ли способствует установлению дружеских отношений. — Но Эрагон был слишком напряжен, чтобы воспринимать шутки Джоада, и тот, беспокойно поерзав, сказал: — Ну а как воин Морзан был поистине неотразим. Он действительно внушал ужас своим врагам. Мы, помнится, немало времени только и делали, что от него убегали — точнее, от него и его дракона. Мало есть на свете столь же страшных вещей, как преследующий тебя разъяренный дракон.
— А как он выглядел?
— Тебя он, похоже, чрезвычайно интересует? И Эрагон не моргнув глазом ответил:
— Да, мне очень любопытно. Он ведь был последним из Проклятых, и убил его именно Бром. А теперь сын Морзана стал моим смертельным врагом.
— Ну, тогда дай мне подумать, — сказал Джоад. — Он был высокий, широкоплечий, волосы черные как вороново крыло, а глаза разноцветные: один голубой, другой черный. Бороды он не носил, и на одном из пальцев у него не хватало фаланги, не помню, на котором. Красивый, в общем; но такой жестокой, высокомерной красотой. А уж когда он говорил, то представал во всей своей красе. Чрезвычайно харизматичный был оратор. Доспехи у него всегда так и сияли, и кольчуга, и нагрудная пластина, словно он совершенно не боялся, что по этому сиянию его могут заметить враги, да у него толком и врагов-то не было: все его боялись. Но вот что в нем поражало: когда он смеялся, то казалось, что он страдает от боли.
— А ты знал его спутницу, женщину по имени Селена? С ней ты знаком не был?
Джоад рассмеялся:
— Если бы я был с ней знаком, то не сидел бы здесь сегодня. Морзан, может, и был потрясающим фехтовальщиком, великолепным магом и предателем-убийцей, но именно эта всюду сопровождавшая его женщина внушала людям наибольший ужас. Морзан использовал ее только для самых трудных и наиболее отвратительных дел, которые никто более не согласился бы их выполнить. Ей он доверял самые тайные свои замыслы. Она была его Черной Рукой, и уже одно ее присутствие всегда означало неизбежную смерть, пытки, предательство или нечто еще более ужасное. — Эрагон едва сдерживался, слушая, какую характеристику Джоад дает его матери. — Она была совершенно безжалостной, она была полностью лишена сострадания. Говорили, что, когда она попросилась к Морзану на службу, он испытал ее тем, что сперва научил ее исцеляющему заклятью, которое произносится на древнем языке — ибо она была к тому же еще и колдуньей, — а затем направил против нее двенадцать своих лучших фехтовальщиков.
— И как же она их победила?
— Она «исцелила» их от страха и ненависти; избавила от всех тех чувств, которые заставляют человека убивать. А когда они опустили оружие и принялись ласково улыбаться друг другу, точно спятившие бараны, она каждому по очереди перерезала глотку… Тебе нехорошо, Эрагон? Ты что-то бледный как полотно.
— Нет-нет, все в порядке. А что еще ты помнишь? Джоад постучал пальцами по кружке:
