«Последние несколько месяцев дела восстания были плохи (затянувшийся застой, непродуманные военные действия – все это могло стать прелюдией катастрофы), и я подозревал, что причиной было отсутствие у его вождей умения повести за собой: интеллекта, авторитета, политической мудрости было мало, нужен был энтузиазм, способный воспламенить пустыню. Основной целью моего приезда было нащупать и пробудить некий абсолютный дух великого предприятия и оценить его способность привести восстание к намеченной мною цели. По мере продолжения разговора я все больше убеждался в том, что Абдулла был слишком уравновешен, слишком холоден, слишком ироничен для роли пророка, тем более вооруженного пророка, преуспевающего, если верить истории, в революциях. Присущие ему качества, возможно, пригодятся, когда после успеха наступит мир. Для вооруженной борьбы, когда нужны целеустремленность и личная инициатива, Абдулла был примером использования слишком сложного инструмента для достижения простой цели, хотя даже в теперешних условиях игнорировать его было нельзя».
Следующие два дня прошли в изощренных дипломатических беседах. Арабы выдвигали различные идеи насчет того, какую именно помощь они хотели бы получить от англичан, англичане не спешили идти навстречу всем пожеланиям арабов и старались давать уклончивые ответы на задаваемые им вопросы. Сперва Лоуренс принимал живое участие во всех этих словесных маневрах, но, убедившись, что Абдулла не тот, кого он ищет, утратил интерес к большей части из них, и сосредоточил все свои усилия на одной задаче. Он стремился добиться разрешения на поездку в лагерь Фейсала, чтобы на месте оценить обстановку.
Поначалу ему ответили категорическим отказом. Армия Фейсала находилась в глубине священной провинции, куда неверные не допускались. Потом англичане связались по телефону с находившимся в Мекке Хусссейном и обрушили на него всю силу своего красноречия. К счастью для уговаривающих, старый шериф относился к телефону как к новой любимой игрушке и наслаждался переговорами. Лоуренс описывает такой эпизод:
«Вечером зазвонил телефон. Шериф пригласил к аппарату Сторрса и спросил, не желает ли тот послушать его оркестр. «Что за оркестр?» – удивился Сторрс, не преминув поздравить его святейшество с таким успехом городского прогресса. Шериф объяснил, что штаб хиджазского командования под турками завел медный духовой оркестр, который играл каждый вечер для генерал-губернатора, а когда Абдулла посадил того в Таифскую тюрьму, там же вместе с ним оказался и оркестр. Когда узники были отправлены в Египет и интернированы, для оркестра сделали исключение. Его перевели в Мекку для услаждения слуха победителей. Шериф Хуссейн положил трубку на стол в своем зале приемов, и все мы, торжественно приглашаемые по одному к телефону, слушали этот оркестр, игравший во дворце Мекки, в сорока пяти милях от нас. Сторрс выразил всеобщее удовлетворение, и шериф, расщедрившись, объявил, что оркестр отправляется форсированным маршем в Джидду, чтобы играть во дворе отведенного нам дома. «И тогда вы сможете доставить мне удовольствие, – добавил он, – позвонив мне и позволив разделить ваше удовлетворение».
Хуссейн сдержал обещание. На следующий день оркестр прибыл и услаждал слух англичан турецкими мелодиями, которые те нашли душераздирающими. «Устав от турецкой музыки, – продолжает рассказ Лоуренс, – мы спросили, нельзя ли сыграть что-нибудь немецкое. Азиз вышел на балкон и крикнул расположившимся внизу музыкантам, чтобы они сыграли для нас что-нибудь иностранное. Они оглушительно грянули гимн «Германия превыше всего» – причем как раз в тот момент, когда шериф в Мекке поднял телефонную трубку, чтобы послушать, что играют на нашей вечеринке».