Большинство людей полагает, что прошлое — незыблемо. Некоторые время от времени замечают странные искажения в, казалось бы, давно устоявшемся. И совсем уж немногие способны такого рода перемены творить.Те, что называют себя Орденом — способны. Их орудие — загадочная Машина. Их награда и бремя — память о сотнях вариантов прожитой жизни. Их девиз: «Ради лучшего будущего!»А вот московскому студенту Игорю Одинцову как-то не до будущего — ему бы с настоящим разобраться. Шутка ли: мирным воскресным утром проснуться в чужой квартире, да еще в одной постели с девицей, видишь которую впервые! При том, что отчетливо помнишь, как засыпал у себя дома и в гордом одиночестве!Вот только можно ли полагаться на память в мире с непредсказуемым прошлым?
Ночь выдалась морозной и ясной. Накануне с утра немилосердно пуржило, снег валил сплошной стеной — словно кому-то там наверху вздумалось вовсе замести защищавший крепость 12-футовый земляной вал — но едва на колокольне Преображенской церкви начали звонить к вечерне, метель, как по команде, стихла, а к концу богослужения небо совершенно расчистилось. Высыпали серебряные звезды — бесчисленные, словно дикая киргизская конница в степи. Взошла луна, одарив осажденный Пугачевым город своим холодным сиянием — впрочем, достаточно ярким, чтобы по заснеженным улицам можно было ходить, не зажигая фонаря — и не забрести вместо двери в сугроб.
Оставались, однако, в городе и закоулки, заглянуть в которые из-за плотной застройки Селене было не под силу. Как раз в одном из таковых, у глухой бревенчатой стены, в какой-то дюжине шагов от обращенной к Яику куртины[1], в сей поздний час притаились двое.
Двое, которым никак не полагалось находиться в крепости ни в этот день, ни в эту ночь.
Равно как и в этот год.
Да, собственно говоря, вообще в этом веке.
Внешне, правда, оба вполне соответствовали и месту, и эпохе. Первый — молодой человек лет двадцати двух — носил косматую волчью шубу, застегнуть которую не позаботился, так что был виден надетый под ней подпоясанный офицерским шарфом зеленый пехотный мундир. Дополняли его костюм черные тупоносые сапоги и черная же шляпа-треуголка.
Второй, выглядевший лет на десять старше своего товарища, щеголял в высокой казачьей шапке и коротком нагольном — мехом внутрь — тулупчике поверх длиннополого кафтана синего сукна. На ногах — видавшие виды, но явно теплые валенки.
По-разбойничьи держась в густой тени сруба, «офицер» и «казак» внимательно следили за площадкой-валгангом на вершине крепостного вала, по которой, ежась и кутаясь в тонкий плащ-епанчу, прохаживался туда-сюда солдат-караульный. Время от времени тот останавливался, взбирался на примыкавшую к брустверу ступень-банкет и старательно вглядывался в степь за Яиком, но всякий раз, не узрев там, как видно, ничего примечательного, скоро спускался и продолжал свой монотонный челночный марш.
— Когда же он там наконец замерзнет? — не выдержав, прошептал в какой-то момент молодой «офицер».
— Скоро уже, — вполголоса ответил ему «казак», извлекая из-за пазухи тулупчика луковицу карманных часов немыслимой для 1773 года точности хода и откидывая позолоченную крышку. — Через три с половиной минуты.
— Уйдет он вправо, к Нагорному полубастиону, — словно повторяя заученный урок, проговорил «офицер». — Я поднимусь на вал слева по приставной лестнице… И все же не понимаю, как часовой не заметит меня у бруствера — при такой-то луне! — внезапно выдохнул он.
— Не дрейфь, Петруха, — спрятав часы, хлопнул молодого человека по плечу «казак». — Машина все просчитала.
— Их-то она просчитала, — нервно кивнул головой тот, кого назвали Петрухой, в сторону маячившего на валу караульного. — А нас?
— А что — нас? — не понял его собеседник. — Просто сделай все, как отрабатывали, и…
— Блин, зачем вообще все эти идиотские сложности? — не дослушав, с досадой бросил «офицер». — Медом нам в этой крепости мазано? Почему нельзя было забросить нас прямо в лагерь самозванца? — да, именно самозванца — в текущем потоке времени. Говорят, когда-то было и иначе, но тех итераций Петруха не застал — оными занимались задолго до него. — Передать послание из рук в руки… — продолжил между тем он. — А то и просто на словах рассказать…
— Ага, ты ему на словах, а он тебя — на дыбу, чтобы слова твои вернее прозвучали… Даже если в конце концов все благополучно подтвердится — поверь: развлечение это — так себе!
— Кстати, а подтвердится? — вскинув голову, задал вопрос молодой человек. — С Яика в крепость и в самом деле ведет подземный ход?
— Меня спрашиваешь? Я-то откуда знаю? — развел руками «казак». — Наверное, ведет — иначе какой смысл было огород городить?
— Просто здешним укреплениям едва тридцать лет наберется — откуда в них взяться всеми забытому ходу?
— Ну… Насколько я помню, Оренбург построен на месте некой Бердской крепости. А та, в свою очередь, была перенесена — как раз туда, где сейчас ставка нашего друга Пугачева. Могло сложиться так, что прежние насельники ушли, унеся секрет с собой, а новые про подземных ход и слыхом не слыхивали.
— Могло…
Они помолчали.
— То есть, если у нас все получится, восставшие ворвутся в крепость и захватят ее? — кажется, эта мысль пришла в голову молодому «офицеру» только что. — А что будет с гарнизоном? С жителями? Их перебьют?
— Наверное, — равнодушно пожал плечами «казак». — Да ты не заморачивайся — они все для нас с тобой и так уже двести с гаком лет как мертвы. И потом, Орден сказал надо — значит надо, — добавил он с заметным нажимом. — Все, что мы делаем — ради лучшего будущего!
