Где? В зале железнодорожного вокзала, предлагаю я. Буду в синих джинсах и куртке, с дамской сумочкой в руках. Буду через час, отвечает немец, назвавшись Куртом. Ну и ладушки! В 14:00 я уже на месте встречи. Чувствую, однако, что-то не так. Какое-то напряжение в воздухе. Отмечаю боковым зрением, что сразу четверо мужчин с багажными тачками, причем, пустыми, как бы ни обращая на меня внимания, окружают со всех сторон. Навстречу мне из толпы пассажиров выходит, кажется, тот человек, которому я звонил. И в это же мгновенье, оставив свои тачки, четверо полицейских в гражданской форме бросились ко мне. Я сразу понял, – засада! Щелкнули наручники, и фрицы без разговоров повезли меня в участок.
Там меня принял старший по смене, офицер полиции. Меня обыскали и выложили содержимое карманов на стол. Денег у меня оказалось 190 марок. Офицер отвлекся на телефонный звонок и долго разговаривал с кем-то. Не весь разговор я понимал, но предположил, что он вел беседу с женщиной, жертвой ограбления. Затем офицер сказал своему подчиненному, что в украденной сумочке находилось 200 дойчмарок. Все сходилось! В помещение зашел еще один полицейский: небольшого роста, коренастый. Он встал нарочито передо мной, достал из кармана кожаные перчатки и стал медленно натягивать их на руки. Мамочки, сейчас начнут бить, решил я. Куда я попал? Гестапо!
В этот момент другой полицейский, который снимал с меня наручники, развернул листок бумаги, лежащий на столе моего содержимого. Прочитал, и протянул старшему по смене. Тот движением пальца остановил коллегу в перчатках и снова взялся за телефонную трубку. Квитанция из банка! Как же я сразу не догадался предъявить им эту квитанцию? Сейчас позвонят в Дойче банк и все выяснят. И, действительно, напряжение спало. Офицер положил трубку на аппарат и сменив интонацию в голосе на дружескую, обратился ко мне:
– Мы проверили. Эти деньги вы сегодня получили в банке, они ваши. Тем не менее, чужие вещи трогать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. У нас так не принято.
– Откуда мне было знать, – отвечаю, – у нас это норма, обнаружить пропажу и найти ее хозяина. Так, в прошлом году в Ленинграде я подобрал с проезжей части Московского шоссе водительские права, выяснил номер телефона хозяина, позвонил, встретился, и получил 10 рублей вознаграждения за находку. Можно было, конечно, отнести найденные права в отделение милиции или в ГАИ, но многие советские граждане поступили бы так, как я.
Объяснял я офицеру на ломаном немецком, но он меня прекрасно понял и предложил чашку кофе. На этом инцидент был исчерпан. Через неделю я получил открытку по почте от Курта. Он, как мне показалось, холодным тоном приносил свои извинения за инцидент. Больше я в Германии к бесхозным вещам и на пушечный выстрел не приближался. Но, таким образом, в экстремальной ситуации, новый для меня язык осваивается в считанные недели!
Моя матушка три раза приезжала погостить из Даугавпилса в Ахен. На выходные мы с Эриком собирались на очередные соревнования по бегу (на этот раз в соседний Маастрихт) и брали ее с собой. После финиша, как обычно, принимали душ, затем участвовали в церемонии награждения, пили пиво или кока-колу, обсуждали протоколы забега и делились общими впечатлениями. Типичная спортивная тусовка. Купил пиво для матушки и я, но не успел оглянуться, как она опустошила содержимое бокала. Я снова заказал пиво для нее. И опять пиво было выпито почти залпом. Умеем мы пить, русские.
– Матушка, говорю, – никто так здесь не пьет, посмотри по сторонам; люди общаются и опорожняют бокалы маленькими глотками, растягивают таким образом удовольствие, и не собираются напиваться.
Большинство бегунов обходятся одним-двумя бокалами пенного напитка за вечер, не более.
Первое время моего пребывания в Ахене я снимал студию с отдельным входом у немецких хозяев двухэтажного особняка семьи Хафенет. Как-то в день отъезда моей матушки в Даугавпилс, мы разговорились с хозяевами дома возле крыльца. Я переводил сказанное матерью. Неожиданно мать схватила руку хозяина и поцеловала ее! Никак не ожидал подобной выходки от матушки. Понятно, что она хотела поблагодарить хозяев дома, которые предоставляют жилье ее сыну, но и хозяин дома был явно смущен этой выходкой. Откуда у женщины с советским воспитанием такое раболепие перед немцами? Память на генетическом уровне? Пятилетним ребенком во время мировой войны она была в немецком плену и считалась поэтому малолетним узником. Я не стал спрашивать ее, почему она так поступила. Мать есть мать, и не мне делать ей замечания.
