Молниеносный лег рядом с ней. Ему казалось, она прислушивается, не донесется ли какой-нибудь звук из-под груды камней, и он тоже начал прислушиваться. Долгие минуты она лежала, напряженно глядя на надгробие. Затем встала и медленно побежала к морю. Ступив вслед за ней на лед, Молниеносный остановился.
Светлячок несколько раз принималась звать его за собой. Он же перестал быть прежним Молниеносным с гордой посадкой головы и пружинистой поступью. Светлячок возвращалась домой – на корабль. Он слышал голоса людей, чувствовал запах собак. И снова, в последний раз попытался объяснить ей, что здесь пролегает рубеж, дальше которого он не пойдет. Но Светлячок все равно не понимала. Она умоляла его последовать за ней. Трижды она убегала вперед и трижды возвращалась туда, где он лежал неподвижно на снегу, положив морду между передними лапами. На четвертый раз она ушла и уже не вернулась.
Молниеносный лежал и ждал – ждал, пока не окоченел от холода и в его душе не погасла последняя искорка надежды. Тогда он повернулся и побрел к берегу. Перед ним простирался его привычный мир. Очарование ночи исчезло. Впереди снова ждала пустая серая мгла, огромное пространство, наполняющее душу невыносимым одиночеством. Еще никогда он не ощущал его так остро – оно легло на душу тяжким грузом, разрушая все надежды, лишая желаний. Один мудрый индеец, переживший на своем веку немало горестей, сказал, что Бог специально не наделил животных рассудком, ибо, обладая им, они давно бы истребили род человеческий, и именно рассудка не хватало Молниеносному сейчас. Завтрашний день, послезавтрашний и все последующие потеряли для него смысл – было только настоящее, пронизанное черной безнадежностью и отчаянием.
Он вернулся к надгробию и улегся в ложбинку, согретую золотистым телом Светлячка. Он был изможден, но рядом со Светлячком забывал про усталость. До этого он долгие часы бродил, не зная покоя, пока не набрел на корабль и на следы Светлячка, а после много часов гулял с ней. День и ночь неустанно трудились его великолепные мускулы, и сейчас на него навалилась огромная усталость. Он боролся с ней и сопротивлялся сну, боясь разминуться со Светлячком, если она вернется из скованного льдом моря. Он поминутно встряхивался, не давая себе уснуть, но в конце концов все же погрузился в беспокойное забытье.
В этом сне видения непрестанно сменяли друг друга. Когда спустя несколько часов он проснулся, над белой землей и морем нависла свинцовая мгла. Звезды скрылись. Северное сияние погасло. Вокруг надгробия стонал ветер – будто бы душа белой женщины перенеслась сюда, чтобы оплакать покойника.
Молниеносный обошел могилу и направился в сторону корабля. На открытом льду бесновалась поземка, швыряющая полные пригоршни крупитчатого снега в глаза и в ноздри, не дающая ни разглядеть, ни разнюхать, что там – впереди. В такой ветер, играючи наметающий валы и горы снега, невозможно было ни взять след, ни охотиться. И все же в эту ночь ветер был товарищем Молниеносному. Инстинкт подсказывал, что ему ничего не грозит даже вблизи корабля, потому что звериное чутье действует, только если приближение опасности можно распознать с помощью ушей, глаз или носа.
То и дело принюхиваясь и прислушиваясь, Молниеносный медленно обошел корабль и на противоположной его стороне обнаружил сложенный из льдин «трап», который протянулся от замерзшей поверхности моря до самой палубы. По этому трапу спускались и поднимались на китобойное судно люди и собаки, охотники и торговцы, по его неровной поверхности на борт затаскивали туши и шкуры убитых медведей и тюленей. И как бы ожесточенно ни подметал его ночной ветер, он не смог уничтожить все запахи. Молниеносный принялся их изучать, и в душе его, в которой господствовали то волк, то пес, произошла странная и удивительная перемена –
И только он собрался забраться повыше, как ветер резко утих, сонно вздохнув напоследок, облака уплыли и яркая луна озарила море светом, будто внезапно включившийся огромный фонарь. Молниеносный увидел то, что до сей поры скрывал от его взгляда расшалившийся ветер: огромный темный корпус судна с причудливо заледеневшими мачтами и реями. И в это самое мгновение перед ним возникло какое-то живое существо, и оба они замерли от неожиданности.
Человек стоял на расстоянии двух прыжков от Молниеносного, на вершине трапа. Его лицо казалось белым в лунном свете, а глаза неотрывно смотрели на Молниеносного. Это был Бронсон – надсмотрщик над собаками, Бронсон, которого прозвали «белый эскимос», потому что из сорока лет своей жизни двадцать он провел в Арктике. Он метнулся обратно на борт, туда, где в дальнем конце палубы в будках изо льда и снега сидели на цепях собаки.
