Броненосец полностью

Однажды в нашу пору (ни к чему называть точную дату, впрочем, это произошло в самом начале года) некий молодой человек лет тридцати, высокий — ростом под метр девяносто, с чернильно-черными волосами и серьезным бледным лицом с тонкими чертами, отправился на деловую встречу и обнаружил повешенного.

Лоример Блэк в ужасе смотрел на мистера Дьюпри, и ум его, разрываясь от тревоги и потрясения, одновременно оставался до странного безучастным: враждующие симптомы своего рода умственной паники, подумал он. Мистер Дьюпри повесился на водопроводной трубе с тонкой теплоизоляционной обмоткой, проходившей под потолком небольшой прихожей позади приемной. Под его слегка вывернутыми ногами (Лоример отметил, что ботинки дубленой кожи надо было бы хорошенько вычистить) лежала на боку алюминиевая стремянка. Мистер Дьюпри был одновременно первым покойником, какого он видел в своей жизни, первым самоубийцей и первым висельником, и Лоример счел подобное совпадение «первых» случаев чрезвычайно тревожным.

Его взгляд, неохотно начав скользить кверху от потертых носков обуви мистера Дьюпри, ненадолго задержался в области паха (где не было заметно никаких признаков мифической спонтанной эрекции, будто бы возникающей у повешенных), а затем остановился на лице мертвеца. Голова мистера Дьюпри оказалась неестественно запрокинутой, а лицо было измученным и сонным, совсем как у усталых пассажиров, которые задремывают в душных вагонах поезда, сидя с прямой спиной на неуклюжих скамейках. Если бы вы увидели мистера Дьюпри напротив себя в поезде, отходящем в 18.12 от Ливерпуль-стрит, в такой неудобной позе, с вывернутой головой, вы бы заранее пожалели его, представляя боль в затекшей шее, которая ожидала бы его по пробуждении.

Затекшая шея. Растянутая шея. Сломанная шея. Боже. Лоример бережно поставил портфель на пол, шагнул мимо мистера Дьюпри и не спеша направился к двери в другом конце прихожей. Распахнув дверь, он взглянул на следы разгрома, постигшего фабрику. Через почерневшие и обуглившиеся стропила и балки крыши проглядывало тяжелое и низкое свинцовое небо; пол до сих пор был покрыт обожженными и оплавившимися голыми телами почти тысячи пластмассовых манекенов (976 — согласно документации, накладным, предназначенным для сети магазинов в США). Вид этой искалеченной, изуродованной «плоти» вызывал дрожь суррогатного отвращения и ужаса (суррогатного — потому что это были неживые тела; в конце концов, говорил себе Лоример, здесь-то никто не испытал боли), но кое-где проглядывали то уцелевшая карикатурно-симпатичная мордашка, то загорелое личико девушки с нелепо застывшей приветливой улыбкой. Не изменившееся доброжелательное выражение этих лиц придавало всей картине вид какого-то трогательного стоицизма. А за всем этим, как Лоримеру было известно из отчета, стояли сгоревшие мастерские, студии дизайнеров, помещения для глиняных и гипсовых слепков, литейные цеха. Пожар оказался необычайно мощным и разрушительным. Очевидно, мистер Дьюпри настаивал на том, чтобы ни к чему здесь не прикасаться, не трогать ни одной обугленной куклы до тех пор, пока он не получит своих денег. Теперь Лоример увидел, что свое слово мистер Дьюпри сдержал.

Лоример сделал выдох и стал издавать губами тихие хлюпающие звуки. «Гммм», — сказал он вслух, затем произнес: «Иисусе Святый Боже», а потом снова: «Гммм». Он заметил, что руки его слегка трясутся, и засунул их в карманы. В голове начали звучать, назойливо повторяясь, словно мантра, слова: «Плохи дела». Он рассеянно и нехотя стал размышлять о реакции Хогга на самоубийство Дьюпри; Хогг уже рассказывал ему об «удавленниках», и теперь Лоример пытался представить себе, какова вся эта процедура…