Если бы не рисунок лоцмана Феди с обозначенной ходовой, Нерехтин наверняка посадил бы свой буксир на мель в протоках Бельского устья. Но всё обошлось: не потребовалось даже гнать перед пароходом матросов с шестами-намётками, чтобы промеряли глубину.
К середине дня «Лёвшино» добрался до нобелевской пристани. Здесь у причальных мостков стояла пустая баржа, и свою баржу Нерехтин пришвартовал к её борту. На берегу торчали краны-оцепы, за кустами виднелись склады и балаган. Пристанской сторож побежал на промысел за начальством — до промыслов было две версты.
— А я думал, что про нас уже все забыли, — весело сказал Фегреус Турберн, пожимая руки Нерехтину и Бубнову. — Со связью творится сущая чертовщина! Из Николо-Берёзовки и Арлана можно телеграфировать только в Уфу или Екатеринбург, а в Сарапуле телеграф обслуживает лишь военные нужды!
Иван Диодорович понял, что этот пожилой инженер, одичавший в глуши, не очень-то разбирается в обстоятельствах гражданской войны.
— Промысел работает? — строго спросил Бубнов.
— Да, мы продолжаем бурение. Приглашаю к нам посмотреть, господа.
— Мне ни к чему, — отказался Иван Диодорович. — Я своё дело сделал.
Он не раз бывал в Баку и знал, как устроены нефтяные промыслы.
— Веди, — согласился Бубнов.
От пристани до промыслов через жёлто-зелёный лес тянулся просёлок с разъезженными колеями. В сапогах, тщательно смазанных дёгтем, Турберн шагал напрямую, а Бубнов приотставал, огибая лужи с палой листвой. Турберн курил трубку, на ходу ловко вставляя мундштук под пышные сивые усы.
— Положение у промысла тяжёлое, — рассказывал он. — Местные рабочие сбежали, остались только бакинские, однако в их среде тоже нарастает недовольство. Из шести скважин я вынужден был законсервировать четыре. Оборудование изношено. Дважды на нас нападали какие-то бандиты, увели всех лошадей. Конечно, у меня есть наган, но, сами понимаете, это не защита. Я даже завёл тайник, чтобы прятать деньги и документы. Словом, я очень рад, что вы берёте наш промысел под контроль. Мне нужны порядок, дисциплина и безопасность. Когда я работал на Эмбе и в долине Ферганы, для ограждения буровых партий от грабежей азиатов у нас размещали казачьи команды.
— Не равняй красных военморов и царское казачьё! — зло сказал Бубнов.
Турберн посмотрел на него с укором.
— Промышленность немыслима без сотрудничества с властями, — пояснил он. — И я рад, что появилась власть, которая может нас поддержать. Если к нам прислали вооружённую охрану, а не управляющих на смену, значит, Нобели нашли способ взаимодействия с Советами. Это правильно и прекрасно. Вы не надзиратели, а долгожданные помощники, господин моряк.
— Я тебе не господин, — по инерции буркнул Бубнов.
— Как мне к вам тогда обращаться? Как вас по имени-отчеству?
Бубнов к такому не привык. Строгость командиров, дружеская простота других балтийцев, неприязнь речников, ненависть крестьян — оно понятно. А усатый хрен предлагал своё уважение. Бубнов даже растерялся.
— Про… Прохор Петрович я, — сказал Бубнов, удивляясь, как это звучит.
Буровая находилась на большой лесной поляне — былом покосе.
Бубнов оглядывался. Дощатая шатровая вышка высотой с дерево, наверху — помост, стойка с фрикционными колёсами и приводными ремнями; рядом с вышкой — несколько локомобилей под навесами, поленницы, штабеля труб и стальных штанг; поодаль — кузница, добротный бревенчатый домик управляющего, казармы и баня, столовая, пустая конюшня, амбары и пильная мельница.
— Вторая действующая буровая отсюда за полверсты. Вашему отряду будет удобно занять казарму. Там просторно, и чугунная печка есть.
— А где нефть? — наивно спросил Бубнов.
— А вот нефти ещё нет, — улыбнулся Турберн. — Не добурились.
Галантным жестом он пригласил Бубнова в свой дом.
Гостиной здесь служила камералка — лаборатория с полками, на которых блестели различные приборы и химическая посуда. Турберн усадил матроса за стол, застеленный старой пожухлой газетой, и принёс бутылку.
— Это биттер, — сказал он. — Крепкая горькая настойка.
— Знаю, чалился в твоей Швеции, — кивнул Бубнов.
Турберн разлил настойку в жестяные кружки.
— Нефть здесь очень глубоко, Прохор Петрович. По нашим оценкам, продуктивный горизонт начинается на пяти тысячах футов. В Американских Штатах бурили даже на семь тысяч шестьсот, но и пять — это исключительно. Так что здесь у нас всё имеет необыкновенную ценность. Новейшее буровое оборудование конструкции инженера Глушкова. Образцы пород из скважины. Бланки с рапортами, буровой журнал и чертёж геологического разреза.
Турберн посмотрел Бубнову в глаза.
— Понимаете, Прохор Петрович, наша скважина — подлинная революция в нефтеразведке. Если мы дойдём до нефти, то докажем правоту наших взглядов на законы нефтеносности. И по этим законам другие геологи смогут находить нефть там, где сейчас её никто не ищет. Мы откроем человечеству доступ к нефтяным морям под землёй. Вот чем мы с вами тут занимаемся.
Бубнов был польщён, что с ним разговаривают столь серьёзно.
— Что ж, мне ясно, — сказал он. — Революция — дело нам обыкновенное.
