Девять бойцов, все в новой форме — поглядеть любо! Троих ребят, самых крепких, я поставил к снарядам, двоих — подавать заряды, гильзы с порохом, а сам с матросом занял место у правила.
Орудие было на нуле делений — горизонтальная установка для удара в упор.
Малюга заметно волновался — он вновь и вновь ощупывал винты, рычаги, штурвалы, проверял орудие со всех сторон. Да и у меня самого каждая струнка была натянута. Ведь шли в открытый бой, могли встретиться и с башенным бронепоездом — это все понимали… Какой-нибудь один неверный шаг, затяжка в выстреле, и дело могло бы для нас кончиться скверно.
Я осмотрелся. Кажется, все на месте — снаряды, заряды… Никифор наготове у телефона… Глянул на остальных ребят и сразу заметил: что-то неладно с племянником. Парень бледный, лицо в капельках пота, он жадно, открытым ртом хватал воздух.
Я подтолкнул матроса. Но он уже сам поглядывал с опаской на нашего заряжающего.
— Робеет, — вполголоса сказал матрос, — мало еще он у нас грамоты взял…
— Пойди стань к снарядам, а его давай сюда.
Матрос сбросил бушлат и поменялся с племянником местами.
Опять ехали молча. Только глухо вздыхал, работая своими поршнями, паровоз.
Дорога от Жмеринки пролегала между песчаными откосами, как ручей в крутых берегах. Лес, валежник, разбитые снарядами деревья… Тут и там по стволам деревьев, а то и просто через кустарники тянулись провода полевой связи.
Сразу же за станцией нам стали попадаться конные ординарцы с винтовками и с холщовыми сумками через плечо. Каждый из них останавливался и провожал поезд любопытным взглядом… Не видали еще здесь блиндажей на колесах.
Между деревьями показалось полотнище с красным крестом — передовой перевязочный пункт. Вот уже и не видно флага — мы проехали мимо. Миновали несколько ям-окопчиков, забросанных сверху ветками, — передовые патронные пункты.
Вдруг на весь лес раскричался пулемет.
Свой или чужой? Как бы нам не выдать себя раньше времени!…
Я велел убавить ход. Никифор передал мое приказание по телефону.
— И пусть глядит, чтоб дыму не было!
Поезд продолжал медленно идти.
Над травой стали показываться головы бойцов. Деловито помахав нам фуражками, бойцы опять скрывались в траве,
— А ну его!… Бредем, как слепые, — не вытерпел матрос. — Спросить надо!
Матрос спрыгнул на землю, добежал до окопа. Навстречу ему сразу поднялись двое красноармейцев, навьюченных сухарными и вещевыми сумками, с винтовками в руках и с гранатами-«бутылками» за поясом. Все трое, переговариваясь, подошли к вагонам.
— Богуш-то, вот он как действует, слыхал? — крикнул матрос, подходя. Пока мы спим да чешемся, он уже с «добрым утром» побывал… Так, что ли, ребята?
Красноармейцы кивнули.
— Как? Бронепоезд уже сюда забирается?
Я спрыгнул к пехотинцам.
— Ну, хоть не совсем сюда… — сказал один из красноармейцев и кивнул вперед: — Там у нас препятствие устроено…
— А ты расскажи командиру, как он из пулемета-то садить начал, перебил матрос.
— Да что же тут рассказывать!… — заговорил пехотинец. — Подошел он, этот поезд, весь в броне, повернул башню и давай поливать нас из пулемета. Кой-кого и задел…
— Троих задел, — сказал другой красноармеец, оглядывая нашу деревянную броню. — А четвертого и совсем уложил. В голову…
— Вот сейчас? Только что? Значит, это он стрелял из пулемета… Едем, Федорчук. Вдогонку!
Матрос полез в вагон, я за ним.
— А вам, пожалуй что, и не пройти, — сказал пехотинец, запуская руку в патронташ и пересыпая патроны, как орехи. — Через наши ворота не пройдете.
— Какие ворота? Где?
— Да ворота же у нас поставлены, препятствие против того поезда. А то бы он к самым окопам добрался… Разнять ворота надо, иначе не пройдете.
Мы с матросом опять спрыгнули на землю.
— Что за ворота такие, покажи, — сказал я красноармейцу. Но тут я и сам увидел впереди что-то темное на рельсах.
Вместе с красноармейцем мы осторожно, где ползком, где перебегая от дерева к дереву, добирались до «ворот».
— Вот тут что… Засека!
Справа и слева на рельсы были повалены деревья. Подпиленными стволами эти деревья прочно держались о свои корни, а вершины образовали на полотне дороги зеленую кучу в рост человека. Все было опутано колючей проволокой, и на поваленных деревьях, как елочные украшения, висели ручные гранаты.
Матрос снял бескозырку и крепко почесался.
— Наворотят же такое!
— Да, — говорю, — засека по всем саперным правилам.
— А как же ее разобрать? — сказал матрос. — Ты небось знаешь?
— Да нет, не приходилось разбирать… Сейчас попробую.
Я помахал фуражкой машинисту, и он начал осторожно придвигать поезд к засеке.
— Товарищ командир, нельзя… — вдруг преградил мне дорогу пехотинец. Мы строили, а вы…
— Как так нельзя? Давай сюда ротного!
Пехотинец побежал обратно к окопам, а я, чтобы не терять времени, велел подать канат. Мы стали привязывать канат к сцепному крюку контрольной площадки.
— Так, так, посторонись-ка, — выхватил у меня канат матрос, — тут на морской узел надо… Готово!
Он перескочил к свободному концу каната.
— А сюда якорек бы, эх, якорек!
— На тебе якорь… — Я кинул матросу пучок колючей проволоки.
Тут подошел ротный.
