Бойцы заговорили о походах. «Проскуров», «атаки у холмов под Проскуровом», «Жмеринка», «высота 46,3» — упоминали бойцы знакомые нам места. Многие кивали при этом на орудие. Бескровные, изможденные лица раненых все больше оживлялись, а один из бойцов, при шумном одобрении товарищей, вскарабкался к орудию и, заглянув в жерло, похлопал орудие по его широким щекам, как закадычного друга-приятеля.
На нас, сидевших в блиндаже, раненые не обращали никакого внимания.
Боец без ноги за все время беседы не проронил ни слова. Он стоял, опершись обеими руками и подбородком на костыль, и задумчиво глядел на орудие.
— Экая красавица!… — вдруг сказал он, не сводя глаз с гаубицы. — И хату ей поставили, а она будто у окошка… Чисто Гандзя!
Мой начальник артиллерии Малюга несколько раз уже порывался прогнать раненых от орудия, но мы его осаживали. А тут уже он не стерпел, выглянул из-за щита и, строго взглянув на раненого, сказал веско:
— Какая тебе «Гандзя», ежели она шестидюймовая орудия!… Понимать надо — шестидюймовая орудия, гаубица!
— Да я ж то и говорю! — крикнул раненый, смеясь в глаза нашему начальнику артиллерии. — Говорю: голубица, Гандзя!…
Раненый подковылял поближе к вагону.
— Чего насупился-то, борода? Али песен не певал? А я вот, гляди, и без ноги, да пою!… Есть у вас запевала?
— Есть, есть! — бойко ответили мои бойцы, высовываясь из блиндажа и подталкивая вперед Никифора.
— Есть, — сказал Никифор и покраснел.
— «Гандзю», песню, знаешь? — деловито справился раненый. — Запевай. Голубице вашей споем. Она у вас заслуженная…
Мои бойцы разместились вокруг орудия. Раненые стали в кружок внизу.
Никифор обвел всех взглядом и поднял руку.
— Обожди-ка, — сказал матрос и крикнул вниз, раненым: — Нет ли, друзья, гармошки? Может, тальянка или русская, мне все одно…
— Вот чего нету, того нету! — вздохнул безногий боец. — Сами без гармошки страдаем… А вот голосов прибавить можно!
Он повернулся вокруг своего костыля и закричал:
— Э-гей, сестрицы! Ходите сюда с хороводом… Да цветиков попутком насбирайте… Поболее несите цветов!
А бойцы уже грохнули звонкую песню:
Гандзя люба, Гандзя кыця,
Гандзя славна молодыця
— Голубица… Славна голубица! — подправлял на каждом куплете раненый боец, а потом так и пошло: «голубица».
На песню группами подходили от эшелона любопытные. Но, узнав, что и кому поется, сами становились в кружок и подпевали.
Вскоре около бронепоезда образовался хор голосов в двести.
Так славили нашу гаубицу.
А она, вся убранная цветами и зеленью, стояла суровая и грозная, готовая каждую секунду смертоносным вихрем встретить врага…
— Что ж, теперь дело за небольшим, — сказал матрос, когда мы двинулись дальше. — Остается только в паспорт имя вписать.
На первой же остановке он пошел в вагон к начальнику снабжения и раздобыл у него баночку сурика. Взял кисть и вывел по бортам вагонов и на будке паровоза жаркие крупные буквы:
ГАНДЗЯ
Так бронепоезд стал крестником красноармейцев.
Только на четвертые сутки, после яростной рукопашной схватки под Винницей, нашей бригаде удалось наконец пробиться через вражеские заслоны. Вышли из кольца и мы с бронепоездом, вытянув за собой многоверстовой эшелон.
Разорванный фронт красных частей был восстановлен. Оба полка бригады, кавэскадрон, отряды рабочих, батареи, повернувшись лицом к врагу, снова стали на позиции. А эшелон продолжал движение в тыл. От Винницы мы его уже не сопровождали — тут дорога была свободна до самого Киева.
Состав за составом, шестнадцать поездов, набирая ход, двинулись мимо бронепоезда. Нескончаемой чередой замелькали вагоны — красные, зеленые, сине-желтые, белые, с окнами и без окон, с людьми, и грузом. Раненые красноармейцы, доктора, санитары, банщики, пекари, каптенармусы — сотни людей махали нам из окон, кричали, иные выскакивали на площадки вагонов, иные карабкались на крыши, чтобы еще и оттуда помахать бронепоезду шапкой.
Паровозы эшелона, прокатывая мимо, приветствовали бронепоезд гудками. Наша «овечка» пронзительно ревела в ответ, обдавая всех теплыми брызгами пара. А мы — вся команда — стояли шеренгой, руки по швам, гордые своим поездом и друг другом, счастливые…
Взметая пыль, полным ходом пронеслись поезда. Наконец стукнул-грохнул последний из семисот вагонов, и через минуту и этот поезд пропал вдали. Замирая, прогудел гудок паровоза…
Матрос выступил из шеренги.
— Все прошли? Ты пересчитал, товарищ командир?
— Пересчитал. Все.
— Все, все, — заговорили кругом, — все шестнадцать! Как партию приняли, так и сдали — в целости, сохранности.
Особенно тепло мы распрощались с батарейцами. Бронепоезд, сделав маневр на станционных путях, подогнал площадку с пушкой к каменной разгрузочной платформе. Тут уже стояла в сбруе четверка артиллерийских лошадей. Вручную мы выкатили трехдюймовку на мостовую, и артиллеристы приподняли ее за хвост, прицепили к тележке, «передку». Потом подошли прощаться. Я каждого расцеловал и поблагодарил за братскую помощь, оказанную нам в походе.
Ездовые пришпорили лошадей, загремела, сотрясаясь на ухабах, пушка, и Кришталь, усевшись на передке, обернувшись, крикнул:
