Бронепоезд «Полярный» под № 14.69 охранял железнодорожную линию от партизанов.
Остатки колчаковской армии отступали от Байкала: в Манчжурию, по Амуру на Владивосток.
Капитан Незеласов, начальник бронепоезда, сидел у себя в купе вагона и одну за другой курил манчжурские сигареты, стряхивая пепел в живот расколотого чугунного китайского божка.
Капитан Незеласов сказал:
— Мы стекаем… как гной из раны… на окраины, а? Затем в море, что ли?
Прапорщик Обаб оглядел — наискось — скривившееся лицо Незеласова, медленно ответил:
— Вам лечиться надо.
Прапорщик Обаб был из выслужившихся добровольцев колчаковской армии, обо всех кадровых офицерах говорил:
— Лечиться надо!
Капитана Незеласова он уважал и потому повторил:
— Без леченья плохо вам.
Незеласов был широкий, но плоский человек, похожий на лист бумаги: сбоку нитка, в груди — верста. Капитан торопливо выдернул новую сигарету и ответил:
— Заклепаны вы наглухо, Обаб!.. Ничего до вас не дойдет!..
И, быстро отряхивал пепел, визгливо заговорил:
— Как вам стронуться хоть немного!.. Ведь тоска, Обаб, тоска! Родина нас… вышвырнула! Думали все — нужны, очень нужны, до зарезу нужны, а вдруг ра-а-счет получайте!.. И не расчет даже, а в шею… в шею!.. в шею!..
И капитан, кашляя, брызгая слюной и дымом, возвышал голос:
— О, рабы нерадивые и глупые!.. Глупые!..
Обаб протянул длинную руку навстречу сгибающемуся капитану. Точно поддерживая валящееся дерево, сказал с усилием:
— Сволочь бунтует. А ее стрелять надо. А которая глупее — пороть!
— Нельзя так, Обаб, нельзя!..
— Болезнь.
— Внутри высохло… водка не катится, не идет!.. От табаку — слякоть, вонь… В голове, как наседка, да у ней триста яиц!.. Высиживает. Э-эх!.. Теплынь, пар… копошится теплое, слизкое, того гляди… вылезет. Преодолеть что-то надо, а что, не знаю, а не могу?
— Женщину вам надо. Давно женщину имели?
Обаб тупо посмотрел на капитана. Повторил:
— Непременно женщину. В такой работе — каждомесячно. Я здоровый — каждые две недели. Лучше хины.
— Может быть, может быть… попробую, почему мне не попробовать?..
— Можно быстро, здесь беженок много… Цветки!
Незеласов поднял окно.
Запахло каменным углем и горячей землей. Как банка с червями, потела плотно набитая людьми станция. Сыро блестели ее стены, распахнутые окна, близ дверей маленький колокол.
На людях клейма бегства.
Шел, похожий на новое стальное перо, чистенький учитель, а на плече у него трепалась грязная тряпица. Барышни нечесаные и одна щека измятая, розовая: должно быть, жестки подушки, а, может быть, и нет подушек — мешок под головой.
«Портятся люди», — подумал Обаб. Ему захотелось жениться…
Он сплюнул в платок, сказал:
— Ерунда.
Беженцы рассматривали стальную броню вагонов всегда немного смущенно, и Незеласову казалось, что разглядывают его голого. Незеласов голый был сух, костляв и похож на смятую жестянку из-под консервов: углы и серая гладкая кожа.
Он оглядел вагон и сказал Обабу:
— Прикажите воду набирать… непременно, сейчас. Вечером пойдем.
— В появлении? Опять?
— Кто?
— Партизаны?
Обаб длинными и ровными, как веревка, руками ударил себя по ляжкам.
— Люблю!
Заметив на себе рыхлый зрачок Незеласова, прапорщик сказал:
— Но насчет смертей! Не убивать. А чтоб двигалось. Спокой, когда мясо ржавеет…
Обаб стесненно вздохнул. Был он узкоглазый, с выдающимися скулами, похожими на обломки ржаного сухаря. Вздох у него — медленный, крестьянский.
Незеласов, закрывая тусклые веки, торопливо спросил:
— Прапорщик, кто наше непосредственное начальство?
— Генерал Смирнов.
— А где он?
— Партизаны повесили.
— Значит следующий?
— Следующий.
— Кто?
— Генерал-лейтенант Сахаров.
— А он где?
— Не могу знать.
— А где командующий армией?
— Не могу знать.
Капитан отошел к окну. Тихо звякнул стеклом.
— Кого ж нам, прапорщик, слушаться? Чего мы ждем?
Обаб посмотрел на чугунного божка, попытался поймать в мозгу какую-то мысль, но соскользнул:
— Не знаю. Не моя обязанность думать.
И как гусь невыросшими еще крыльями, колыхая широчайшими галифе, Обаб ушел.
Тщедушный солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах, придерживая левой рукой бебут, торопливо отдал честь вышедшему капитану.
Незеласову не хотелось итти по перрону. Обогнув обшитые стальными листами вагоны бронепоезда, он пошел среди теплушек эвакуируемых беженцев.
«Ненужная Россия», — подумал он со стыдом и покраснел.
— Ведь и ты в этой России!
Нарумяненная женщина с толстым задом, напоминавшем два мешка, всунутые под юбку, всколыхнула в мозгу предложение Обаба.
Капитан сказал громко:
— Дурак!
Женщина оглянулась. Были у ней печальные потускневшие глаза под маленьким лбом в глубоких морщинках.
Незеласов отвернулся.
Теплушки обиты побуревшим тесом. В пазах торчал выцветший мох. Хлопали двери с ремнями, заменявшими ручки. На гвоздях по бокам грязных дверей висело в плетеных бечевочных мешках мясо, битая птица, рыба.
Над некоторыми дверьми — пихтовые ветки и в таких вагонах слышался молодой женский голос.
