Ребенок, мальчик около девяти или десяти лет, выбрался из-под полок. Несмотря на то, что она была слишком большой для него, он поднял винтовку Леклана и целился ей в Каффрана и священника.
— Назад, отец, — выдохнул Каффран. Он посмотрел на ребенка и ободряюще улыбнулся. — Ну же, малыш, отдай мне это.
Мальчик выстрелил три раза, вес и разряд ошеломили его. Затем он отбросил оружие в сторону и побежал.
— Каффран? Каффран! — закричал Цвейл. Он наклонился и обхватил Призрака руками. Повсюду была кровь, выплескивающаяся из огромной раны на груди Каффрана. — Медик! — закричал Цвейл. — Медик!
Каффран задыхался.
— Держись, слышишь меня, — потребовал Цвейл, пытаясь, в одно и то же время, поддерживать Каффрана и остановить кровотечение. — Держись. Помощь идет.
Веки Каффрана задрожали. Он на мгновение поднял взгляд на Цвейла. Он пытался говорить, но не мог. Его рука царапала по переднему карману куртки, пытаясь расстегнуть пуговицу на ней.
— Медик! Медик! — кричал Цвейл через плечо. — Кто-нибудь! — Он снова посмотрел на Каффрана. Он тяжело сглотнул, когда увидел отсутствующий, тускнеющий взгляд Каффрана. В качестве священника на войне, он уже видел такое, слишком много раз. Окровавленная рука Каффрана все еще нащупывала пуговицу кармана. Цвейл потянулся и открыл карман для него, и вытащил то, что было внутри. Это была Танитская кокарда. Рот Каффрана пытался сформировать слова.
— Я – аятани Священного Кредо, — тихо сказал Цвейл. — Теперь успокойся, друг мой, потому что Бог-Император Человечества спешит сюда, чтобы подарить тебе мир, которого ты жаждешь. Есть что-нибудь в этот час, в чем ты желаешь исповедоваться?
Каффран не ответил. Цвейл продолжал держать его, его руки были мокрыми от крови Каффрана.
— Я слышу и понимаю те грехи, в которых ты сознался мне, — сказал Цвейл хриплым голосом, — и я освобождаю тебя от них, как освобождаю и от всех тех грехов, которые ты не можешь пересчитать. В моих силах сделать это, потому что я – аятани Священного Кредо. Ветра унесли прочь твои грехи, а беати благословила тебя и, хотя есть боль, она пройдет, как проходит любая боль, и ты вознесешься без боли смертного мира к месту, которое Бог-Император Человечества оставил для тебя подле себя у Золотого Трона Терры. Этот последний обряд я даю тебе открыто и по доброй воле….
Ровно через двадцать дней после первоначальной волны штурмов, которая ударила по Гереону, были посланы первые приказы об отходе. Передовые подразделения, которые находились на земле с первого дня, отзывали, или заменяли свежими бригадами с транспортников флота. Четверть миллиона новых Гвардейцев послали в поле. Изнуренные солдаты, которых они сменяли, медленно просачивались назад, вдоль транспортных линий, к базовым лагерям, а затем назад во флотилию.
ТП 137 отозвали прямо перед полуднем на двадцатый день, и они шли назад вместе с дивизией Крассианцев. Крассианцы понесли особенно тяжелые потери во время войны за цитадель, которая бушевала в сердце К’эздрак Шет Магира между шестым и четырнадцатым днем освобождения.
За единственный день, ТП 137 прошло назад четырнадцать километров, которые они преодолели за предыдущие двадцать дней, через разрушенный город, под небом, полным дыма, мимо марширующих новичков.
Бригадные оркестры играли, а знамена были высоко подняты. Новоприбывшие, которых они миновали, выглядели чистыми и здоровыми. Они приветствовали и аплодировали возвращающимся солдатам, когда видели их.
Отозванные солдаты пытались находить в себе силы отдавать честь.
Далин думал, знает ли новая кровь о том, куда они идут. Он размышлял, целесообразно ли остановиться и рассказать им о вещах, которые он видел и о вещах, о которых он знал. Позади оставался адский бой, в котором нужно сражаться.
Он решил продолжать идти, потому что он верил, что Собайл может пристрелить его, если он начнет говорить людям о дерьме впереди. Плохо для боевого духа. К тому же, никто и никогда не побеспокоился предостеречь его.
Они достигли пункта распределения на берегу, и ждали еще три тяжелых дня в лагере Муниторума до отправки. Условия были жаркими и пыльными, но здесь, по крайней мере, была свежая еда и чистая вода. Работники Муниторума вызывали каждого человека по очереди и заполняли формы. Каждый человек получил бумажную бирку, с местом его назначения и деталями передислокации, написанными на ней, прикрепленную к воротнику.
Далин некоторое время спал в грязных общих палатках, лежа в спальном мешке, которым воспользовались пятьдесят человек до него. Спать было тяжело, потому что он был очень напряжен, и хотя он устал, его разум и тело не могли расслабиться. Он размышлял, ослабнет ли когда-нибудь напряжение. Так не чувствовалось. Он чувствовал себя так, что будет на два удара сердца от пригибания и стрельбы всю оставшуюся жизнь. В нем укоренился инстинкт. Каждый звук снаружи палатки заставлял его тянуться к своему оружию.
