Долгожданные рождественские каникулы обрадовали всех, кроме него. Одноклассники, весело гомоня, разъезжались по домам. Кто ехал к себе, кто в гости к другу, но мало кто хотел остаться на все праздники в опустевшей школе. За ним тоже прислали машину, но Герхард отправил ее обратно, передав с шофером для баронессы письмо с выдуманной причиной, объясняющей его задержку, чтобы мать не вздумала примчаться сюда и сорвать его планы. Он наконец-то решился получить желаемое. Прошел уже год. На втором курсе отношение к нему резко изменилось. Или дело было в покровительстве Генриха, или он сам изменился, повзрослев. А может, причина была в его целеустремленности. Давно и тайно влюбленный в своего учителя, он просто перестал обращать внимание на всякие досадные мелочи.
Его перестали дразнить «принцессой Софи». Теперь он находил у себя под подушкой открытки с приглашениями на свидание. Получив такую впервые, очень удивился. Сосед по койке тоже удивился, что он до сих пор не в курсе. Объяснил, что так принято, если хочешь найти себе пару, оставлять подобного рода послания.
Как правило, старшие мальчики опекали младших, это поощрялось администрацией школы. Так было легче и в учебе, и на тренировках, а насколько далеко заходили отношения учеников в их личное время или по ночам - это никого не волновало. Все знали - шалости закончатся, как только их выпустят в большую жизнь.
- И что мне с этим делать? Если я не хочу встречаться с этим парнем?! - разглядывая открытку, спросил он с тревогой.
- Ничего, - ответил сосед, - просто выброси в урну, и все!
- И все?! - Герхард не был уверен, что понял правильно.
- Добровольность, понял? - улыбнулся сосед и добавил: - Неписаный закон нашей Alma mater! С тех пор Герхард выбрасывал послания, не читая.
К вечеру в школе не осталось никого, кроме сторожей. Устроившись на верхней ступеньке лестницы, с которой хорошо был виден коридор и дверь в комнату учителя, он остался ждать его возвращения. Времени прошло достаточно, задремав, он чуть было не проворонил его появление. Генрих размашисто шагал по коридору, мурлыча что-то себе под нос. И черная, нараспашку, барская шуба, отороченная серебристой лисой, подметала за ним пол. Он бросился следом, но возле захлопнувшейся за учителем двери решимость вдруг покинула Герхарда. Он испугался оказаться отвергнутым. Его гордость, самолюбие… Нет, он бы не вынес такого - крушения всех своих надежд.
- Что, так и будешь стоять с протянутой рукой? - послышалось из-за двери.
Вздрогнув, он покраснел, словно его застали за чем-то постыдным.
- Входи! - пригласили его.
Нервно пригладив волосы, Герхард одернул френч, глубоко вздохнул и толкнул дверь.
- Ты? - вроде бы удивился Генрих. Бросил шубу на кресло у камина. Прошел к письменному столу, налил себе из хрустального графина немного коньяка. Присев на угол стола, прежде чем сделать глоток, покачал в пузатой рюмке темно-золотистую жидкость, потом, внимательно оглядев его с ног до головы, спросил:
- Разве ты не поехал домой?
- Да, поехал! - кивнул Герхард. - То есть нет! Я хотел с вами поговорить, но вас нигде не было, а мне очень нужно… Я отложил отъезд! - заторопился он с объяснениями.
- И что же тебе было так нужно от меня? - в глазах Генриха заискрились смешинки.
Герхард почувствовал, что краснеет.
- Я хотел пригласить вас на Рождество к нам в имение! Как своего друга! - выпалил он ломающимся от волнения голосом.
- Что я вижу? Ты наконец-то набрался храбрости залезть ко мне в постель! - усмехнулся Генрих. Отставил коньяк в сторону и привлек его к себе. Обнял за талию, словно в танго, откинул назад. - Зачем же ехать так далеко? Мы можем заняться этим прямо сейчас! Здесь! - вернул его в горизонтальное положение и неуловимо-быстрым движением вытряхнул из школьного френча. - Разве ты пришел не за этим?
- Нет, перестаньте! Что вы делаете? - выхватил у него Герхард свой френч, прижал к груди, капризно надул губы. Да, он пришел за «этим», но в своих романтических мечтах ему все виделось иначе. Теплая беседа, нежные объятия, горячие признания… А холодная насмешливость Генриха обидела его и даже напугала.
- В чем дело, мальчик? - услышал он такой же насмешливый вопрос и обиженно развернулся к двери.
- Я передумал! С вашего позволения, учитель, могу я идти?!
- Черта с два!
Сильные пальцы, смяв накрахмаленную манжету форменной рубашки, стиснули запястье. Герхарда крутанули так, что он оказался рядом с кроватью и совсем далеко от двери.
- Зачем тогда ты остался? Зачем ждал меня весь вечер на лестнице? Зачем пришел сюда? - спрашивал Генрих, стаскивая с кровати покрывало. Отшвырнул в сторону. - Я слышу, как колотится твое сердце! Разве ты хотел не этого, Герхард? Отдаться мне! С самой первой нашей встречи!
Белые шелковые простыни на ложе любви. Боже, как же он хотел отдаться ему на этих простынях. Но восприняв слова Генриха о том, что тот слышит стук его сердца (хотя оно и в самом деле выпрыгивало из груди) всего лишь за поэтическую метафору, упрямо мотал головой, отрицая очевидное.
