Никто не успел заметить стремительность движения, с каким четырехгранное жало клинка, выскользнув из трости, вонзилось говорившему в глазницу, прервав его на полуслове. Подергиваясь пришпиленным на булавку жуком, еще не понимая, что уже умер, человек смотрел на ласково улыбающегося ему Генриха, и наглая ухмылка медленно сползала с посеревшего лица.
Следующее движение, и он упал на колени, к ногам Генриха. Тот выдернул клинок вместе с глазным яблоком, брезгливо стряхнул его на землю, вытер кровь с клинка об одежду убитого, убрал оружие обратно в трость и продолжил свой путь как ни в чем не бывало.
Поспешив следом, Герхард невольно оглянулся назад. Тело убитого слегка осело, но так и осталось стоять на коленях - в позе умоляющего о прощении. Остальные бродяги уже давно испарились. За оставшийся путь их больше никто не потревожил. До него же, наконец, дошло, что во время поединка, сказав ему, чтобы он «не поддавался», Генрих имел в виду, что будет поддаваться сам. И сердца вдруг коснулся холодок запоздалого страха.
Рождество пролетело в праздничной круговерти нескончаемого веселья. Наступил канун нового тридцать пятого года, ознаменовавшись последними новогодними балами. Они стояли на гранитных ступенях оперного театра и ждали, когда подадут машину. В подбитом мехом куницы пальто, он нервно ежился от мороза, выдыхая ртом белый пар. Его мучило желание пожаловаться Генриху на свои страдания. Сегодня ревность впервые оцарапала сердце Герхарда своими острыми коготками. Весь вечер он ревновал возлюбленного к женщинам, с которыми тот флиртовал, непринужденно вальсируя на балу. Подняв широкий воротник шубы, Генрих прятал нос в серебристый лисий мех, постукивая тростью по камню. В нем чувствовалось какое-то нетерпение. Не удержавшись, Герхард все-таки высказал ему свою обиду. Покосившись на него с холодной усмешкой, тот сказал, что боль является своего рода воздаянием за любовь. За то, что она выбрала именно тебя - не другого, наполнив смыслом твое существование… И пообещал ночью доказать это. Слова Генриха окутали его сердце сладким смятением нескромных желаний, готовый уже сейчас упасть в его объятия, он томно прикрыл глаза. Возле них, сверкнув хромированными спицами колес, резко притормозил белый Mercedes-Benz.
- А вот и карета… для меня!
Кивнув на прощание, Генрих стал спускаться по ступеням. Распахнулась дверца автомобиля, в салоне вспыхнул свет. Мельком Герхард увидел даму, закутанную в белые меха. Лицо незнакомки скрывала лиловая вуаль.
- Ты опаздываешь! - недовольно попрекнул ее Генрих, усаживаясь рядом на сиденье, обтянутое пурпурной кожей.
Женщина в ответ рассмеялась с чувственной хрипотцой, от которой у Герхарда вдоль позвоночника пробежала странная дрожь.
- Ты мне не поверишь, где…
- Поверю! Не томи!
Дверца захлопнулась, оборвав разговор. Он так и не узнал, чему же так сильно хотел поверить Генрих. С растерянностью смотрел он вслед удаляющемуся автомобилю, не понимая, как тот мог поступить с ним столь жестоко. Уехал, бросив одного, ничего не объяснив. Всю дорогу домой, не слушая, что говорит ему шофер, прижимаясь горящей от унизительного стыда щекой к холодному стеклу, искал он оправдания поступку Генриха. Для него сейчас сгодилось бы любое, лишь бы не чувствовать себя таким брошенным.
Не забыв про «воздаяние», у себя в спальне он ждал его прихода с особым волнением, но заснул, так и не дождавшись. Тот пришел глубокой ночью. Бесцеремонно разбудил, включив свет. Шумно плюхнулся на кровать. Рассмеялся. Без фрака, рубашка на груди перепачкана чем-то красным. Расстегнутые манжеты, свисая, красиво оголяют запястья. Заметив в его руке бутылку любимого отцовского «Принца Периньяка», Герхард удивился. - Ты хочешь выпить? - спросил он, приподнявшись на локте.
- Нет, меня мучает жажда… - ответил Генрих, посмотрев на него долгим-долгим взглядом. Глаза его казались пугающе странными. Вокруг сузившихся зрачков то и дело вспыхивали багровые искорки. - Я хотел бы выпить тебя… до последней капли… - произнес он задумчиво.
Герхард проглотил слюну.
- Это комплимент, да? Ты так сильно хочешь меня?!
- Не тебя… Твоей крови… В это время я всегда хочу крови…
Неожиданно Генрих рванул на нем пижаму, провел ногтями по голой груди. Тут же, отозвавшись ноющей болью, быстро набухая кровью, на коже обозначились четыре длинных пореза. Не заметив в его руках ничего похожего на лезвие, Герхард испуганно вздрогнул. И вскрикнул от новой боли. Пролитое на грудь спиртное обожгло раны.
- Не надо, не кричи… Не дразни меня… - зажав ему ладонью рот, Генрих вдавил его головой в подушку. - Я могу забыться и сделать тебе по-настоящему больно…
Заставив вздрогнуть от боли снова, провел ногтями по голому животу Герхарда. Продолжая оставлять на нем все новые и новые порезы, слизывал кровь с его кожи, запивая коньяком прямо из горлышка. А он еле сдерживал крик, чувствуя, как в Генрихе просыпается что-то темное, страшное.
