«Песчаный берег за Торресалинасом с многочисленными лодками, вытащенными на сушу, служил местом сборища для всего хуторского люда. Растянувшиеся на животе ребятишки играли в карты под тенью судов. Старики покуривали глиняные трубки привезенные из Алжира, и разговаривали о рыбной ловле или о чудных путешествиях, предпринимавшихся в прежние времена в Гибралтар или на берег Африки прежде, чем дьяволу взбрело в голову изобрести то, что называется табачною таможнею…
Песчаный берег за Торресалинасом с многочисленными лодками, вытащенными на сушу, служил местом сборища для всего хуторского люда. Растянувшиеся на животе ребятишки играли в карты под тенью судов.
Старики покуривали глиняные трубки привезенные из Алжира, и разговаривали о рыбной ловле или о чудных путешествиях, предпринимавшихся в прежние времена в Гибралтар или на берег Африки прежде, чем дьяволу взбрело в голову изобрести то, что называется табачною таможнею.
Легкие ботики с белым и голубым брюшком грациозно наклоненной мачтой составляли передний ряд, на самом краю берега, где кончались волны, и тонкий слой воды полировал песок, точно хрусталь. За ними лежали обильно осмоленные черные парные лодки, ожидавшие зимы, чтобы выйти в море, бороздя его своим хвостом из сетей. А в последнем ряду находились чинившиеся лауды, дедушки, около которых работали конопатчики, смазывая их бока горячим дегтем. Этим лаудам предстояло снова предпринять тяжелое и однообразное плавание no Средиземному морю — то на Балеарские острова с солью, то к Алжирским берегам с восточными плодами, а многим с дынями и картофелем для красных солдат в Гибралтаре.
В течение года население песчаного берега менялось. Починенные лауды отправлялись в море, рыболовные суда снаряжались и тоже спускались на воду. Только одна брошенная лодка без мачт оставалась пригвожденною к песку, печальною, одинокою, в обществе одного только карабинера, садившегося под ее тенью.
Краска на ней расползлась под лучами солнца. Доски дали трещины и стали скрипеть от сухости; песком, вздымаемым ветром, занесло на ней палубу. Но ее тонкий профиль, стройные бока и прочность постройки обнаруживали в ней легкое и смелое судно, предназначенное для бешеного хода, с полным презрением к морской опасности. Она отличалась печальною красотою тех старых лошадей, которые были прежде горячими и гордыми скакунами и падают слабыми и обессиленными на песке арены, для боя быков.
У нее не было даже имени. Корма была чиста, и на боках не было никакого намека на номер или название. Это было неизвестное существо, которое умирало среди остальных лодок, гордившихся своими напыщенными именами, как умирают в мире некоторые люди, не разоблачив тайны своей жизни.
Ho инкогнито лодки было лишь кажущимся. Все знали ее в Торресалинас и говорили о ней не иначе, как с улыбкою и подмигиванием, точно она напоминала что-то особенное, вызывавшее тайное наслаждение.
Однажды утром, в тени заброшенной лодки, когда море кипело под лучами солнца и напоминало голубое, усеянное световыми точками небо в летнюю ночь, один старый рыбак рассказал мне ее историю.
— Эта фелюга, — сказал он, лаская ладонью руки сухой остов судна: — это Закаленный, самая смелая и известная лодка изо всех, что ходят в море от Аликанте до Картахены. Пресвятая Божия Матерь! Какую уйму денег заработала эта преступница! Сколько дуро вышло отсюда! Она сделала по крайней мере двадцать переходов из Орана к нашим берегам и трюм ее был всегда туго набит грузом.
Странное и оригинальное название Закаленный несколько удивило меня, и рыбак заметил это.
— Это прозвище, кабальеро. Они даются у нас одинаково, как людям, так и лодкам. Напрасно расточает на нас священник свою латынь. Кто здесь крестит по настоящему, — это народ. Меня например зовут Филиппом. Но если я буду нужен вам когда-нибудь, то спросите Кастелара[1]. Все знают меня под этим именем, потому что я люблю поговорить с людьми, и в трактире я — единственный, который может почитать товарищам газету. Вон тот мальчик, что идет с рыбной корзиной, это Искра, а хозяина его зовут Седым, и так мы все здесь окрещены. Владельцы лодок ломают себе голову, придумывая хорошенькое название, чтобы намалевать его на корме. Одну лодку зовут Беспорочное Зачатие, другую — Морская Роза, ту вон — Два Друга. Но является народ со своею страстью давать прозвища и называет лодки Индюшкою, Попугайчиком и т. д. Спасибо еще, что не дают им менее приличных названий. У одного из моих братьев — самая красивая изо всех здешних лодок. Мы окрестили ее именем моей дочери — Камиларио, но выкрасили ее в желтый и белый цвет; и в день крещения одному из мальчишек на берегу взбрело в голову сказать, что она похожа на яичницу. И что же, поверите ли? Ее знают только под этим прозвищем.
— Хорошо, — прервал я его: — но почему же прозвали эту лодку Закаленный?
— Ее настоящее название — Смельчак, но за быстроходность и бешеное упорство в борьбе с морскими волнами, ее стали звать Закаленный, как человека, привыкшего ко всему… А теперь послушайте, что произошло с беднягою немного более года тому назад, последний раз, когда он шел из Орана.
Старик огляделся во все стороны и убедившись в том, что мы одни, сказал с добродушною улыбкою:
