Машина выглядела неважно: стекло разбито, кузов помят, белая краска местами содрана с обоих боков. Механик уже занимался водительской дверцей. Он посмотрел на меня. Что-то тихонько насвистывал себе под нос и улыбался каким-то своим мыслям. Была еще только середина дня, а я уже так устала, как будто сейчас была ночь.
– Здесь есть где-нибудь телефон? – спросила я. Механик тупо уставился на меня.
– Ага. Но связь только с той стороной.
– С той стороной? Сперва я подумала – я действительно так подумала, – что он имеет в виду потусторонний мир, что тут есть телефон для связи с мертвыми, но нет, нет. Механик смотрел на шоссе и на здания с той стороны от дороги.
– А внешней линии нет?
– Есть, но она не работает.
Он вновь поднял молоток, которым стучал по погнутой дверце.
– А вы здесь давно? – спросила я.
– В каком смысле?
– Вы давно тут работаете? Кажется, он растерялся.
– Не знаю, мадам.
– Вы не знаете?
– У меня нет замены.
– Что?
– У меня нет такого стекла, на замену. Поставить вам временную заслонку?
– Да, поставьте, – сказала я.
Рядом с мастерской была небольшая лужайка, огороженная низкой кирпичной стеной. Я достала из сумки аптечку, бутылку с водой и пошла туда. Села на ограждение. Механик работал. Какое-то время я наблюдала за ним. Где-то играла музыка; наверное, здесь повсюду стояли громкоговорители. Мягкий механический ритм без мелодии, чтобы там не поселилась болезнь.
Хотелось спать. Хотелось «пересидеть» этот кошмарный день, чтобы он поскорее закончился. А потом мне пришла одна мысль. Может быть, просто уйти? Бросить все и уйти, слиться с этой счастливой толпой, обожраться дешевым «Просветом». Может быть, мне полегчает. Воспоминания сами собой отомрут. И я потеряю себя – навсегда.
– Она там красилась.
Я подняла голову. Я даже не слышала, как подошла Хендерсон. Она держала в руке чемоданчик.
– Кто?
– Какая-то женщина, в туалете.
Хендерсон переодела брюки. Расчесала свои длинные светлые волосы и подвязала их шарфом. Ее лицо так и сияло. Я не знаю, как она выглядела до болезни, но она и сейчас была очень красивая. Я всегда считала ее красивой, с самой первой нашей встречи – тогда, в темноте, в городском саду. Она увидела, как я роюсь в земле, и сказала, еще ничего не зная о том, что я там искала, вообще ничего не зная: «Если ты собираешься похоронить себя заживо, то закапывайся помедленнее. Так прикольней». Это были первые слова, которые я от нее услышала. И то, как она их сказала, и как она на меня посмотрела, как подошла ко мне и протянула мне руку… да, она была очень красивая, очень. Это была удивительная красота. Необычная, странная.
– Она красила губы, Марлин. Красила губы помадой. И пудрилась. Ты меня слышишь?
– Что? Перед зеркалом? Хендерсон села рядом со мной.
– У них там висят зеркала, Марлин. У них в туалете висят зеркала, с подсветкой, и эта женщина, она красилась перед зеркалом, совершенно спокойно. Она любовалась собой и напевала себе под нос какую-то глупую песенку, а потом повернулась ко мне.
– И что она тебе сказала?
– Ничего. Улыбнулась, и все. Но ты меня знаешь. Меня это бесит. Меня бесит, когда кто-то мне улыбается без причины. Потому что это неестественно. Это не по-человечески. И самое главное, это противно. Вот ее сумка.
Хендерсон вручила мне дамскую сумочку из какого-то блестящего голубого материала.
– Ты украла ее сумку?
– Она мне сама ее отдала.
Сумка была буквально набита капсулами в небесно-голубой оболочке с белой голубкой на каждой. Много. Даже слишком много. Я зачерпнула целую горсть, подержала в руке, высыпала их обратно в сумку.
– Блин. Это то, что я думаю?
– А ты попробуй.
Хендерсон открыла одну капсулу, просто раздвинула две половинки и высыпала содержимое мне на ладонь. Порошок. Я послюнявила палец, взяла чуть-чуть, на самый кончик. Облизала палец. Сладко. Как карамель.
– Фальсификат, – сказала Хендерсон. – Хотя какая-то капля хорошей вытяжки там есть. Но только капля.
– Где они это берут, интересно?
– Синтезируют. Это же чистая химия.
– Я имею в виду настоящую вытяжку.
– А кого это ебет?
– Да, наверное.
Хендерсон перевернула сумку, и все, что в ней было, высыпалось на траву.
– Это действительно наше будущее, Марлин? Правда? Сплошные приходы, круглосуточно и ежедневно, без выходных? И все ходят обдолбанные и счастливые?
Среди голубых капсул была и косметика. Я взяла тюбик помады.
– Что, хочешь накраситься?
– Может, попозже.
– Ага, попозже. – Хендерсон положила в рот капсулу. Хорошую капсулу, из наших запасов. – Пусть нам будет хорошо.
– Ты на меня не злишься, Бев?
– Давай, – она отпила воды, – твоя очередь.
– Ты на меня не злишься?
– Марлин, бля, я тебя ненавижу.
– Да.
– Но я без тебя пропаду.
– В смысле?
– В прямом. Марлин, когда мы с тобой познакомились… слушай меня… слушай… я не знаю, как это правильно объяснить, но мы с Павлином… мы просто болтались без цели и не знали, куда податься, понимаешь?
– Да, понимаю.
– А теперь, когда мы с тобой ищем эти зеркала… у нас появилась какая-то цель. Да, именно так. Теперь понимаешь?
– Я все понимаю. Беверли…
– Что?
– Нет, ничего. Я просто… ладно. Забей.
– Ты хочешь остаться здесь, да?
