Я помню, что он сказал мне в тот первый раз, когда мы собрались поработать над проектом: «
Я сжимаю руку Дуайта и слегка улыбаюсь ему.
– Так что же тебя останавливает?
С тяжелым вздохом он отнимает у меня руку и ерошит пальцами волосы.
– Дайс, все не так просто.
Я понимаю: ему не хочется подниматься в домик, и могу догадаться о причинах этого, но не собираюсь так легко сдаваться. Меня так и подмывает заставить Дуайта забраться наверх и посмотреть правде в глаза.
И тогда из меня вдруг, помимо воли, вырывается поток слов. Я не могу остановиться. Не получается контролировать себя, закрыть рот. Не хочу ничего рассказывать Дуайту и особенно не желаю, чтобы из-за услышанного он взглянул на меня иначе, но я просто не в силах сдержаться.
– Знаешь, – тихо говорю я, – там, в Мэне, моя жизнь ощущалась как один сплошной кошмар. Надо мной постоянно издевались. Я была толстой. Носила брекеты и огромные очки, в которых мои глаза казались размером с теннисные мячики. Я рыдала перед тем, как идти в школу, и рыдала по возвращении домой. Мне не хотелось жаловаться родителям, потому что они бы позвонили в школу и лишь усугубили мое положение. Меня обзывали. Рвали мою домашнюю работу. Швыряли учебники в школьный бассейн. Заливали шкафчик кетчупом. В детстве я обожглась о плиту, и у меня остался этот шрам на запястье – меня высмеивали даже за него. Я не старалась хорошо учиться, поскольку знала: так я только дам лишний повод для насмешек. Поэтому учителя считали меня никчемной, глупой и безнадежной. Мне казалось, никто и не заметит, если я вообще перестану ходить в школу. Всем будет плевать, даже когда со мной случится что-то плохое.
Дуайт слушает и молчит.
– Однажды я пожаловалась Дженне. Она услышала, как я рыдаю посреди ночи, когда тайком возвращалась со свидания с парнем, который был не по душе нашим родителям, – ей такое нравилось. Она заставила меня рассказать ей все, но я взяла с нее обещание не говорить маме и папе, потому что не хотела их тревожить. После этого она не спускала с меня глаз, старалась помешать издевательствам надо мной, хотя мы обе понимали – это бесполезно.
Дуайт молчит так долго, что мне уже не по себе.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – наконец спрашивает он приглушенным голосом и смотрит печальным взглядом, но твердо и прямо мне в глаза.
– Затем, что я извлекла для себя кое-какой урок, – отвечаю. – Всегда есть кто-то способный помочь тебе, в любой неприятной ситуации. Такие люди существуют, пусть ты и отказываешься их замечать. Всегда есть кто-то, готовый быть рядом, даже если до конца не сможет тебя понять. А от тебя требуется лишь принять поддержку.
Повисает долгая пауза, только слышно, как Геллман возвращается в дом и идет через кухню к своей миске с водой. Он шумно лакает, потом устраивается на подстилке. По улице проезжает машина. Из открытого окна соседнего дома доносятся звуки включенного телевизора.
Затем Дуайт тяжело вздыхает.
– Хорошо. Только поднимайся осторожно, ладно?
И с этими словами он в два больших прыжка обходит меня и начинает взбираться на дерево. Долю секунды я провожаю его взглядом, затем неуклюже карабкаюсь следом. Ноги и руки пару раз соскальзывают – это труднее, чем я ожидала, – но каким-то образом мне все же удается добраться до дома на дереве.
Держась за ветви, Дуайт медлит, прежде чем забраться в деревянное строение. Оказавшись внутри, он наклоняется, протягивает мне руку и с удивительной силой и легкостью втаскивает меня в домик.
Там ужасно холодно ночью, когда солнце не греет. И темно. Дуайт пробирается, чтобы поднять жалюзи, закрывающие единственное окно. Оглядевшись, я вижу все, что двенадцатилетний мальчик оставил здесь, когда перестал играть в домике на дереве.
Пара солдатиков и колода карт; несколько старых пустых банок из-под содовой. Деревянный ящик для хранения яблок, перевернутый так, чтобы на нем можно было сидеть, и старое потертое кресло-мешок в углу. На окне – гирлянда лампочек с большим блоком питания. У одной стены лежит стопка книг, на первый взгляд не сильно пострадавших от непогоды за минувшее время.
