— Мы еще совсем не знаем, какие силы таятся в народе, на что он способен, — ответил Богданов. — Кто предвидел, что Павел Якунин станет такой фигурой?…
Все говорило о новой эпохе, о пробуждении миллионов.
И вот в это самое время совершенно внезапно из Широкого Буерака на строительство примчался Захар Катаев. Влетев в кабинет к Кириллу Ждаркину, он мотнул головой на людей:
— Выкати их на минутку. Разговор есть, — а когда Кирилл всех выпроводил, Захар подошел к нему вплотную и, весь дрожа, проговорил: — У тебя в меня вера осталась? Веришь, я за советскую власть, за партию? Веришь? Говори прямо.
— Верю, — Кирилл удивленно посмотрел на него и попросил сесть.
— Сяду. Сяду ща, — чуть не закричал Захар. — Сяду ща. Так веришь? Жизнь мою знаешь — она какая? А вот и у меня поджилки трясутся — от злобы несусветной. — И Захар рассказал о том, что творится в Полдомасове. — Чего делают?! — натужно кричал он. — Все село мертвяками завалили. И я чую, до нас это же идет.
Кирилл резко, раздраженно остановил его:
— Кто делает?
— Кто? По башкам нас будут бить, а эти — полномоченные разные — они побудут и укатят.
— А кто уполномоченный?
— Жарков… Знаешь птицу эту. Помнишь, в Широкий Буерак приезжал?
— Ну, он мужик умный, — сказал Кирилл, припомнив и то, как Жарков когда-то приезжал в Широкий Буерак, и как потом, будучи секретарем крайкома, он, по ходатайству Плакущева, освободил из-под ареста Яшку Чухлява, посаженного «за бандитское поведение во время хлебозаготовок». Верно, Жаркова недавно проработали в печати за то, что он слишком долго думал, на какую сторону стать во время борьбы с троцкистами. Его прозвали за это в партии «вятютей». Но, однако, оставили секретарем крайкома.
— Мне ум-то его не с кашей есть, — возразил Захар. — По башке-то, может, он… не знай кто… Только дела его мне не по сердцу: люд топит в крови!
— Зря кричишь, — одернул его Кирилл.
И позвонил Богданову.
— В Полдомасове черт знает что творится.
Богданов, увлеченный строительством, мало вникал в деревенские дела. Спокойно ответил:
— Все идет, как надо. Без щеп не обойдешься.
— Да ведь щепы-то слишком огромные летят. По башке могут так стукнуть.
— Вот, вот и стукнут, — подтвердил Захар.
Вечером того же дня Кирилла вызвал по телефону Сергей Петрович Сивашев и предложил немедленно выехать в Полдомасово:
— Посмотри, что там творится, и сообщи мне… А может, где в пути и встретимся. Посоветуйся с Жарковым.
Кирилл с большой охотой принял предложение Сергея Петровича съездить в Полдомасово, по слухам зная к тому же, что где-то там живет и Никита Гурьянов.
Никита Гурьянов, тогда еще, после «куриного побоища», выехал из Широкого Буерака в Полдомасово, намереваясь тут, наконец, осуществить свою затаенную мечту: стать пчеловодом и независимым хозяином. В Полдомасове он поселился в пустом доме каменщика Якунина.
— Я жилистый, — часто кому-то грозил он в пространство, — меня не угрызешь. Еще ко мне придете и будете просить: Никита Семеныч, что-то чайку с медком охота.
Но тут на него неожиданно нагрянул голод — страшный и свирепый, как страшен и свиреп для одиночки в поле снежный буран. А Никита был почти одиночка: жена его давно умерла, сына Илью расстреляли после событий в долине Паника, сноха Зинка, дочь Плакущева Ильи Максимовича, тоже покинула его и уехала на строительство металлургического завода в урочище «Чертов угол». При Никите остались только девятилетняя дочь Нюрка и полмешка ржи. Нюрка была не по летам развита и такая же рыжая, как и ее отец. И Никита как будто любил ее, по крайней мере он ей единственной открыл свою затаенную мечту, уверяя, что через год-два они «зальются медом».
— Ешь, не хочу — вот сколько меду будет, право слово. И заживем с тобой припеваючи. А те хахали… пускай на колхоз спину гнут. Они и правда думали: я с Давыдкой поругался и потому колхоз бросил. Нет. Бросил я его потому, что поперек горла, как заноза. Понимаешь, Нюрка?
— Ище бы. Чай, свое-то — оно свое, — в тон отцу говорила она, и Никите нравилось.
— Вот именно што, — он утвердительно кивал голевой и, мурлыча, шел к пчелам.
Но вскоре он сжался, как пересушенный гриб. Подбросив под себя мешок с рожью, он сидел и спал на нем, вытаскивая оттуда по горсточке зерна, и украдкой от Нюрки пережевывал его мелкими желтыми зубами. А Нюрка, опухшая, похожая на старушонку, лежала на печке в нетопленой избе и тянула слабым, прерывающимся голоском:
— Ма-а-ама-а! Хли-ибца-а! — сосала пальцы на руке.
Никита иногда бурчал на нее, уговаривал:
