Вторая рука держала заветный листок, взгляд быстро скакал по строчкам, она теряла суть.
«От трясухи[2] и кровипоражения»
Настоящий ритуал, с травами, огнем и кровью. Сунувшая было снова в листы нос Авдотья разочарованно фыркнула — как и большая часть крепостных, письму и грамоте она была не обучена.
— Сыть, безвременник… Я и половины трав не знаю. — Растерянно подняв взгляд на бывшую служку, Варвара огорченно покачала головой. — В бабушкиных обрядах я столько не видела, или не замечала, не помню.
Глядя на ее озадаченность, упыриха неожиданно жестко рассмеялась. А затем ее слова подарили надежду на спасение:
— Ищи остальное, барынька, а травы оставь мне. У крепостных кудесников-врачей не бывает, мы своими силами с болезнями сражаемся. Называй все, до рассвета уже у тебя они будут.
И стоило Авдотье услышать последнее название, она неспешно сморгнула, кивнула своим мыслям и вынырнула в распахнутую дверь. Пока вскочившая Варвара не принялась метаться по узкой землянке черной сосредоточенной молнией. Теперь у нее была цель, она не чувствовала себя беспомощной.
Пригодились алые свечи, бережно завернутые в тряпицу, и длинный закругленный скальпель, который так и остался лежать на подносе, заляпанном кровью. Больше готовить было-то и нечего… Из хладнокровных раздумий ее вырвал голос Якова. Решившая было, что он пришел в себя, разобравшая слова, Варвара похолодела, сердце сжалось от боли.
— Не надо, молю тебя, не оставляй меня здесь одного, больно, так больно и страшно…
Колдун лежал с плотно прикрытыми веками, влажные, пропитанные потом волосы разметались по подушке, нагревшаяся тряпка соскользнула со лба, у виска проступила голубоватая наполненная вена, ресницы задрожали.
Она не успела поразмыслить, ни о том, что подглядывает за чем-то личным, быть может в бреду он звал родную мать? Ни о том, хотел ли бы Яков в такой миг разделить с кем-то страхи и боль. Ноги сами понесли ее к лавке. Чтобы опуститься рядом, аккуратно убирая тряпицу ото лба, поправить сбившуюся, прилипшую к высокой острой скуле черную прядь. Почуявший ласку, он с тяжелым стоном уткнулся носом в ее ладонь. И… Всхлипнул. Судорожно сглотнул, сдерживая горький, по-детски открытый порыв. А Варвара поняла, что пропала.
— Я с тобой хочу быть… Пожалуйста, только не беги от меня, так холодно… Мне очень холодно…
Его правда трясло. А ее колотило рядом — страх за Якова, боль, такая обнаженная, ненормальная открытость. И впервые Варвара разглядела такого же человека, как она сама: глубоко несчастного, неприкаянного и поломанного. Одинокого.
Рука сама откинула край одеяла, барыня тихо нырнула на лавку к Якову, оставив пару заноз в ладони и бедре. Это меньшая плата, желание утешить его было настолько велико, что стало почти больно. Потянувшись к нему, Варвара прижала к себе, он податливо уткнулся лбом в ее грудь, перехватывая рукой поперек живота, притягивая ближе. Сжимая крепче.
А она перебирала влажные пряди, быстро моргая и бездумно глядя в сырую, покрытую тонким слоем лишайника стену. Яков, пригреваясь, прекращал дрожать. Дыхание стало ровнее, стихли хрипы, норовящие перейти в рыдание. Он замер, пальцы судорожно сжимали рубаху у ее позвонков.
И знала ведь Варвара, что поступок ее был неразумен. Куда полезнее было бы дать колдуну воды, сменить тряпку на лбу и попытаться снова покормить — ему нужны силы. Знала, а сама малодушно устроилась в его объятиях и отдалась дреме.
Пока ее не разбудил настойчивый, низкий и злой, будто змеиный, шепот.
— Да проснись же ты, куда забралась… — Цепкие руки Авдотьи попытались вытянуть ее из-под одеяла, но объятия Якова тут же вспыхнули золотом, упыриху вынесло волной силы аккурат в распахнутую дверь. Следом на пол грустно осел нежно-фиолетовый цветок и тонкая веточка. Авдотья быстро показалась в дверях, уперла ладони в колени, зло отфыркиваясь. — До чего ж мерзкий кулик[3], третий раз проделывает, чтоб ему, развратнику, грустно в бабской постели было…
У самой Варвары выбраться тоже не вышло: стоило попытаться расцепить руки за спиной, как Яков протяжно стонал и сжимал так, что начинали трещать ребра. Когти на руках колдуна, в бреду принявшего свой истинный вид, удлинялись, царапая позвонки через тонкую ткань.
— Буду безразмерно благодарна, если ты зажжешь свечи вокруг лавки, а травы смешаешь в ступке, она у сундука, скальпель возьми, на нем крови Якова полно, тоже в ступку сотри. А заговор подай пока мне, он лежит на столе, отдельно от всего вороха.
Разогнувшаяся упыриха кивнула, а потом озадаченно замерла:
— А как вкруг свечи, ежели лавка у стены.
— От стены оттянуть сможешь? Хотя бы настолько, чтоб поставить свечу…
Авдотья промолчала. Смерила ее выразительно-осуждающим взглядом, а затем с оглушающим скрипом поволокла лавку на самый центр землянки вместе с ними.
— Кажется, две худерьбы[4], а тяжелые, что кони.
— Ты раньше так не ругалась…
