— Но почему было не спросить меня прямо? — в десятый, наверное, раз повторяла Лена Калиниченко, нянча Гришеньку, который сегодня вел себя спокойно. — Зачем было устраивать песни и пляски вокруг моего несчастного долларового счета? Нашли богатейку! Знаете, сколько в наше время стоит кормить и одевать ребенка? А памперсы? Это мои алименты, и я имею на них право.
Ей не составило бы труда рассказать раньше, как она, острая на язычок, увлеченная искусством, престарелая, по нынешним временам, девственница, была приглашена в особняк Евгения Пескова, чтобы давать консультации по вопросам интерьера: затейник Евгений в одной комнате желал воспроизвести стиль ампир, в другой — рококо, в третьей — не существовавший в приземленной московской действительности стиль русского авангарда… У Пескова гостил его друг Абрам Файн, с подростковой гиперсексуальностью добивавшийся секса с любой женщиной, оказавшейся в пределах досягаемости. Нет, он ее не изнасиловал — он ее достал. Бывают люди, которые всегда добиваются желаемого: нытьем, мытьем, катаньем, любыми способами, так, что в конце концов хочется закричать им: «На, подавись, только отстань!»
Теперь Лена хорошо представляла себе, какими способами Файн выцарапал у судьбы свои миллионы. Хотя в целом она на него не обижалась. Он признал Гришеньку своим сыном и регулярно переводил деньги на ее банковский счет. Но вот уже два месяца она не получала переводов. Связаться с Абрамом не удавалось. По этому поводу Лена звонила Евгению Пескову, который не слишком хорошо к ней относился. Тот назвал ей время очередного пребывания Файна в России и рекомендовал самостоятельно договариваться с ним.
— Извините, — наверное, тоже в десятый раз повторял Агеев. — Никто вас ни в чем не подозревает.
Как облегчило бы жизнь сотрудникам агентства «Глория» своевременное наружное наблюдение за Николаем Будниковым! Им облегчило, а ему бы, чем черт не шутит, спасло… Но если поздно спохватились, надо не локти кусать, а выяснять, что можно. Ах, эти домики, домики, старые московские домики, где жильцов мало, где квартиры велики, где каждый на виду! Всегда окажется, что кто-то что-то такое видел, слышал, наблюдал, но не придал значения. Вот и в данном случае оказалось, что Николай принимал гостя. Гость был мужского пола: подросток четырнадцати лет, проходя мимо двери, расслышал два мужских голоса в прихожей квартиры Будниковых. Мимо подслеповатой пенсионерки, выносившей ведро, он поднимался по лестнице; пенсионерка приняла его за Николая и сказала: «Добрый вечер», но потом поняла, что обозналась. Данных негусто, но они есть.
Вот только почему Денис Андреич, вроде бы не интересуясь пальцевыми отпечатками, возвращается к началу расследования? Зачем снова перетряхивает таблицу с сертификатами, перечитывает показания Талалихина? Почему тянет себе под нос: «Как же я не заметил?» Агееву это непонятно.
А зачем Агеев пожаловал к Калиниченко? Не только с извинениями, но и затем, чтобы дать хороший совет:
— Должен вас предупредить: на этот раз держитесь подальше от Файна. Не связывайтесь. Он и его подручные очень опасны.
После успешного заключительного этапа украинского путешествия очутившись в Раменках-2, Паша Сальский привел друга и напарника в зал торжественных собраний. Жора ежился: его удручала гигантомания строителей этого чудовищного помещения, в котором даже уцелевший мраморный бюст Ленина, размерами больше Паши и Жоры, вместе взятых, казался крохотным. Сальский, наоборот, чувствовал и ценил здесь великий размах.
— Привыкай, Жора! — орал он, раскидывая руки, будто обнимая немые незаполненные ряды. — Мы еще с тобой посидим в американском конгрессе!
Жора с деревенской осмотрительностью полагал, что в конгрессе он ничего не забыл, но возражать Паше не решался. В последнее время напарник пугал его: ни с того ни с сего заговаривал сам с собой, причем отвечал себе.
— Не стесняйся, Жора! Будь сильным, будь страшным! Все живое дрожит на твоем пути. Йах-ха-а!! — испускал Паша боевой клич, и эхо подхватывало, словно его поддерживали невидимые сенаторы, заполняющие эти трибуны. — Вперед! Натиск! Мы на вершине, враги сломлены. Что ты с ними прикажешь сделать? — по-деловому осведомлялся Сальский.
— Поставлю на колени, — поддерживал игру Жора.
— Ценно! А потом?
— Ну… выкуп потребую…
— Какой еще выкуп? Не выкуп, а дань! Все принадлежит нам по праву. Дальше?
Жора жался. Фантазия его иссякала, а у Павла только разыгрывалась.
— Предъявим старый счет, — лихорадочно твердил он. — Кто выгнал нас с тобой со службы? Подполковник Валтуев, говно старое? Подполковника Валтуева ко мне! — Паша скривил лицо и слюняво прогундосил: — Прости-ите, поми-илуйте, пожа-алуйста-а-а! — И ответил сам себе, уже своим голосом, но максимально жестоким, скрежещущим: — Нет тебе пощады, родной. Уж извини. Видишь, веревочки с потолка свисают? Это для тебя. Повиси полсуток, умнее станешь. А потом еще что-нибудь для тебя придумаем.
