Кэрол улыбнулась, вспомнив, как тепло и сердечно дети говорили с нею, как радовались тому, что вернулись в колледж и скоро повидают своих друзей. Зачем вообще люди так беспокоятся о детях? Что это, самоотречение? Действительно ли их интересует жизнь родителей и они лишь скрывают это? А может, они ничего и не заметили? Ведь ссоры бывали у нее с Джеком и раньше. Они вполне могли подумать, что это просто еще одна? А вернее всего, что развод и душевные муки, переживаемые Кэрол и Джеком, абсолютно безразличны им, коль скоро не имеют никакого отношения к их собственной жизни, заполненной подругами, друзьями, музыкой и автомобилями.
Неужели это типично американский образ жизни: люди носятся по всей огромной стране, сталкиваясь друг с другом лишь в дни Благодарения и Рождества и беспокоясь только о том, с семьей кого из родителей отмечать праздник. Развод – самое обычное явление сейчас. Они и сами с Джеком давали читать детям брошюрки под названием «Идем на мамину свадьбу».
Ну что ж, она научилась у своих детей тому беззаботному легкомыслию, которое царит вокруг, и спроецировала его на свое собственное поведение. И тем не менее Кэрол не покидало ощущение, что все это в корне неправильно.
Допив кофе, она встала и вышла в холл. Дети тут ни при чем. Речь идет только о ней и о Джеке. Одно ясно. Если она когда и вернется к своей прежней жизни и к мужу, то исключительно на своих условиях. К тому же сейчас появился Чарльз. Так есть ли у Джека соперник? Сам он считает, что да. А как считает она?
Выходя из дома, Кэрол поняла, что будущее может оказаться еще более захватывающим, чем она себе его представляла.
Мэтт Хардинг выглядел прекрасно. Смокинг на его подтянутой худощавой фигуре сидел как влитой, лицо было покрыто тем ровным загаром, по поводу которого Аристотель Онассис как-то высказался, что он должен быть на лице всякого, кому действительно сопутствует успех. Мэтт стоял в углу огромного торгового зала, который постепенно превращался в эпицентр торжественного вечера, устроенного Сотби. Его сопровождала Рейчел, которая вскоре станет настоящей суперзвездой и будет вращаться, испуская яркое сияние, вокруг солнца, именуемого Мэттом Хардингом. Он не испытывал особых сомнений относительно того, что сегодня ее «нет» превратится в «да». В конце концов, это было бы весьма благоразумно, а он редко встречал человека, благоразумного до такой степени, как Рейчел Ричардсон.
– Мы будем смотреть картины? – спросила Рейчел.
В трудные для рынка живописи девяностые годы предпринималось все возможное, чтобы картины раскупались, и этот банкет с коктейлями, организованный нынешнем летом, был не чем иным, как попыткой хоть немного оживить торговые операции. Галерея Риверхауд выставляла на продажу коллекцию немецких экспрессионистов, которая была не лучше и не хуже любой другой подобной коллекции. Поэтому богатейшие коллекционеры, опытнейшие дилеры, а также завсегдатаи вернисажей, являющиеся неотъемлемой составной частью любого великосветского раута на Манхэттене, были приглашены сюда, чтобы за бокалом шампанского ознакомиться с экспонатами.
Рейчел чувствовала себя не в своей тарелке, словно выступала в роли обманщицы. Мэтт полагал само собой разумеющимся, что она – его будущая жена, а вот она отнюдь не была в этом уверена. Сегодня она превзошла саму себя. На ней было сногсшибательное, очень короткое платье, а прическа и макияж в стиле панк от Версаче делали ее гораздо моложе.
– Сходи посмотри сама, дорогая. Терпеть не могу рассматривать картины, когда вокруг полно народу. Толчея и шум мешают сосредоточиться. Меня интересуют только две: «Кричащая девочка» Мунка и автопортрет Кандинского. На следующей неделе их повесят у меня в кабинете, чтобы я мог прийти к окончательному решению. Скажешь мне свое мнение. Не задерживайся долго.
Рейчел быстро отошла, довольная, что предоставлена самой себе. В противоположном конце зала она увидела ту самую картину Мунка, о покупке которой подумывал Мэтт.
Около полотна стоял, глядя на него, какой-то мужчина. Рейчел подошла и встала рядом. Дальше все выглядело как отдельные кадры какого-то фильма. Он оторвал взгляд от картины и посмотрел на нее. Она оторвала взгляд от картины и посмотрела на него. Глаза их встретились.
– Ах, – произнесла она.
– О, – произнес он.
Этого было явно недостаточно. Но оба стояли не говоря ни слова. Рейчел почувствовала, как краска начала заливать ей лицо и шею.
– Сильная вещь, – проговорил он наконец, оторвав взгляд от нее и переведя его на полотно. И вновь повернулся к ней.
Его глаза были столь же испытующими и проницательными, как и прежде, однако сам он больше не походил на ночного зверя, дикого и неприрученного. И уже не был тем загадочным полночным незнакомцем, окутанным флером таинственности, каким он показался ей во время их первой встречи. Сейчас перед Рейчел был хорошо одетый, любезно-учтивый, утонченный человек, рассматривающий полотно с изображением кричащей девочки, которое он назвал «сильной вещью».
