Будь со мной полностью

Ночью зазвонил телефон. Сердце так дернулось и забилось с такой силой, что я испугался, не случится ли у меня сердечный приступ. Я вскочил с кровати, слегка сбитый с толку спросонья, неуклюже сбежал вниз по лестнице.

— Извини, что так поздно, — раздался в трубке голос МакДары.

— Сука! — вырвалось у меня, я одновременно почувствовал и облегчение, и раздражение.

— Ты чего? — удивился МакДара.

— Ты меня разбудил.

— Извини.

— Ты где? — спросил я, возвращаясь в сонное состояние.

— Дома. Внизу, — прошептал он.

Дома, подумал я. МакДара, Катрин. Сердце снова гулко забило в грудину. Мне захотелось до того, как он начнет изливать мне душу, швырнуть телефонную трубку на рычаги.

Мы помолчали.

— Она не выходит на связь. Просто-напросто исчезла, — пробормотал в трубку МакДара.

— Что? — не понял я, мои мысли в полусонном состоянии разъезжались в разные стороны. — Кто? — вяло поинтересовался я. — А, ты имеешь в виду…

— Три дня. Ни слова. Я и звонил, и по электронной почте писал несколько раз, ни ответа ни привета.

— Ты же не должен был, — заплетающимся языком пробормотал я; сердце уже начинало успокаиваться.

— Да, но все равно. Понимаешь, она просто игнорирует меня. Ничего похожего раньше не было.

— Три дня, МакДара.

— Ты же знаешь, каково это.

— Лучше ложись спать, — посоветовал я и представил, как он поднимается по лестнице, обитой густым мягким ковровым покрытием, за которое выложил немалые деньги, в комнату, где на кровати возлежит Катрин, как чудище в своей берлоге, и решает, как поступить с моей судьбой.

— Есть еще кое-что, — сказал он.

Снова сердце сжалось.

— Мы ни о чем не договаривались, но как бы решили, что сделаем это, — сказал МакДара. — По полной программе. Мы уже вели подготовку.

— Серьезно?

— Я уже не мог терпеть возбуждения. Мне на работе приходилось уходить в душ. А тут она пропала!

— Ложись спать, — спокойно повторил я. — Не переживай. Поговорим завтра.

Он положил трубку. Я подумал, не стоит ли постоять и подождать, пока он перезвонит, когда узнает новости про меня.

Я лег в кровать с мыслью о том, что, наверное, уже скоро рассвет и заснуть мне никак не удастся. Последующие часы были заполнены отрывочными энергичными калькуляциями. Стальной корпус холодного расчета вероятности распарывался айсбергом ужасных сценариев развития событий с Лелией, Сильвией, МакДарой и Катрин в главных ролях, со случайными встречами, телефонными звонками и выкидышем.

Я никогда не был образцом верности с тем небольшим количеством девушек, которые у меня были до Лелии. В результате мое чувство вины варьировалось от легкого волнения до полного отсутствия, сопровождаемого спорадическими всплесками гордости за свое поведение. Но с Лелией все обстояло иначе. Здесь целью было прожить долгую и счастливую жизнь вместе с ней. Мы часто всматривались с напускной серьезностью друг другу в глаза и обманчиво-обыденным тоном, призванным замаскировать топорно выстроенные ловушки, задавали вопросы о верности и измене:

— А в тот раз, когда ты встречалась с Джо… Ну, когда вы обнимались-целовались…

— Я с ним не целовалась!

— Не целовалась? Серьезно?

— Да! Честно, я тебе клянусь.

— Но мы же тогда только познакомились, Я точно помню, ты говорила, что он тебе нравился, или что-то в этом роде.

— Нет!

Нам казалось, что, если пристально глядеть друг другу в глаза, обязательно можно заметить сигналы, указывающие на неверность, но все эти попытки неизменно заканчивались смехом и возобновлением обычных доверительных отношений. Существовали определенные правила — поцелуи шли в счет. Мысли о возможных в будущем временных увлечениях на стороне не отрицались, смаковались, после чего подавлялись. Любые желания, способные привести к более или менее серьезным и длительным последствиям, обсуждались, дабы избежать их возможного развития.

На легкое прикосновение к чужим губам, очевидно, можно было закрыть глаза; но я-то хотел поцеловать Сильвию Лавинь по-настоящему, а раз было намерение, значит, есть и вина. Меня передернуло. Жгучий стыд проложил дорожку чувству вины, он вонзал в меня свое жало всякий раз, когда на ум приходила мысль о том, что я открыл свои потаенные чувства этой мышке и в ответ получил отказ.

Я вдохнул дыхание Лелии. Горячее, густое, сонное. Всмотрелся в ее мирное лицо и ощутил привкус ночного кошмара.

Катрин. Если бы не она, я мог выйти сухим из воды. Можно было потерзаться угрызениями совести и посчитать этот эпизод суровым предостережением, как удар током. Но Катрин все видела, видела, как я, в одном пиджаке, несмотря на мороз, наклонялся к лицу Сильвии, чтобы прижать свои губы к ее губам. Вот блин! Черт! Проклятая Катрин. Бывшая алкоголичка с мягким уэльским выговором, бледным лицом и черствой душой, в руках которой теперь находился ключ к отчаянию. Она мне всегда нравилась. Но имя ее я терпеть не мог. Катрин. Что за отвратительный анахронизм?! Раньше я ненавидел ее имя, теперь — ее саму.