— Это потому, что ты не захотела этого узнать. Так же как не захотела узнать многих других вещей.
— Прошу тебя, Сильвия.
— Я могу напомнить тебе, чем мы занимались в ту последнюю ночь. Помнишь, за кем мы должны были присматривать?
Младенец. Я часто вспоминала его. Сестра Мазарини, совсем крошечная. Более очаровательного, милого и красивого ребенка я не видела. Это было само очарование. От нее пахло теплым молоком и горячим хлебом. Она держала ручки у головки, как плюшевый мишка. Мы с Софи-Элен часто спускались вниз, не в силах удержаться, чтобы лишний раз не посмотреть на это совершенство в уменьшенном масштабе. Хмурая врачиха превратилась в любящую мать с прилизанными волосами и мягким лицом. В ней уже было не узнать мать Мазарини.
Сама Мазарини почти все время сидела наверху и даже почти перестала спускаться, чтобы поесть, превратилась в тень той тени, которой была раньше. Тело ее истощилось, лицо сделалось бесцветным. Она стала нервной и замкнутой. Наделала огромное количество картинок и открыток, на которых цветными карандашами было написано: «Я люблю малышку», или «Добро пожаловать», или «Ты такая милая».
Однажды утром я застала ее внизу, и ее лицо напомнило мне очень маленького ребенка, который потерялся и теперь, охваченный паникой, мечется под ногами у взрослых. Таких глубоких и темных глаз, как у нее, мне не приходилось видеть ни у одного ребенка. Ее лоб прорезали маленькие морщинки, что делало ее похожей на старичка. Я не подозревала, что дети могут испытывать такой ужас и такую боль, которые я увидела в ней. Все еще остро переживая смерть отца, я поняла тогда, что даже очень молодых людей может терзать такая боль, которая заставляет думать, что какая-то часть тебя умирает.
— Давай поговорим позже, — еле смогла проговорить я. — Пожалуйста…
— Ты можешь поспать, — мягко отозвалась она. — Попытайся сейчас заснуть, тебе могут понадобиться силы.
Картонный дух, исходивший от фланелевого одеяла тети Нанды, перемешался с невидимыми кружевами ароматов Сильвии, в уютном запахе собственной печали и волос, раскинувшихся по подушке, ощущался ее привкус. Я все еще прислушивалась к двери, вдруг Ричард все-таки найдет способ разыскать меня и появится.
Сильвия прикоснулась к моей шее. Легла рядом, свернувшись калачиком. Я отодвинулась. Подумала, что похожа на моллюска, раскрывающего створки раковины перед тем, как метнуться в сторону.
— Я не могу заснуть, — сказала я, хотя понимала, что сознание за это время уже несколько раз то покидало меня, то возвращалось, боль в животе отступала. Шум грузовых машин, с грохотом перелетающих через ограничители скорости, далекий вой сирен и шипение ночных автобусов вплеталось в полусны о Ричарде, Сильвии, боли. По реке поднимались полицейские катера. Меня словно окутало неподвижным облаком тумана; не смыкая глаз, я видела себя девочкой. Было слишком жарко. Я то ощущала приступы дурноты, то, наоборот, чувствовала себя прекрасно, но собственное тело казалось мне чужим.
— В ту ночь я тоже не могла заснуть, — сказала Сильвия.
— В какую ночь?
— Ночь перед… ночь перед той ночью, которую мы с тобой провели вместе.
Она прижалась ко мне, обхватила меня руками, положила сверху согнутую в колене ногу. Я по-прежнему лежала к ней спиной, старалась дышать медленно, чтобы не вызвать новых приступов боли. Перед глазами у меня высился незнакомый шкаф, каменной стеной с башнями уходил вверх и терялся где-то в жаркой темноте. Если я буду лежать неподвижно и спокойно, ребенок успокоится. Она еще не готова.
— Я знала, что в ту ночь не засну, потому что уже тогда, уже тогда они собирались послать меня обратно в школу.
— Да? — еле слышно проговорила я.
— Помнишь? Перед тем как ты уехала?
— Нет.
— Что ж. Ладно. Семестр еще не начался, а они уже хотели отправить меня обратно в Париж. Жила там одна… бывшая коллега матери, к которой меня хотели направить. Я была как ребенок, родители которого живут в колонии.
— Бедная, — я погладила ее по руке.
Я уткнулась в подушку и стала беззвучно молиться, чтобы с ребенком ничего не случилось.
— Я начала думать о смерти, — сказала Сильвия. — Ночью я не могла заснуть. С тобой такое когда-нибудь было? Это совсем не то, что не ложиться до самого утра, а потом заснуть. Особенно когда ты еще ребенок. Это похоже на пытку, маленькую смерть.
— Конечно…
— Мне нужно было что-то делать, — ее речь стала немного быстрее, французский акцент теперь слышался явственнее. — Я спустилась вниз… Пошла в кухню и по дороге услышала голос матери. Она была наверху. Наверху с ребенком! Не знаю, куда ушла няня. Мать, которая по ночам почти всегда была пьяна, лежала с ребенком. Потом я услышала, что она поет. Напевает вполголоса. Из-за этого все и случилось. Из-за этого чарующего звука, который напоминал пение русалок. Она пела. Это было так красиво. Раньше я никогда не слышала таких звуков. Мне так хотелось слушать и слушать.
— Боже мой, Сильвия.
