В тот памятный день я пошел на Крытый базар. Путь туда лежал мимо мечети Гехар-ага, но улица, на которой возвышалась мечеть, была перекрыта. Я остановился в недоумении среди других людей, тоже спешащих на базар.
Подметальщик объяснял, что сегодня из Баку должен приехать большой начальник, который будет в мечети держать речь перед карабахцами. К его приезду наводят в мечети порядок, украшают прилегающие улицы. Человек двадцать подметали двор мечети, выносили мусор, накопившийся, казалось, за десятилетия.
Я вспомнил выступление в Вюгарлы представителя мусаватского правительства, споры с ним отца. И как я ходил по домам вюгарлинцев с вопросником. Но я ни разу не слышал выступления настоящего представителя Советской власти из самого Баку. Вот бы пойти на это собрание! Может, он скажет что-нибудь о том, когда смогут батраки пойти учиться? К тому же мне очень хотелось побывать в самой почитаемой и красивой мечети Шуши.
Окольными путями пройдя на базар и купив все необходимое, я быстро вернулся домой. «Как же отпроситься?» — думал я. А Имран сразу заметил, что я взволнован и работа валится у меня из рук.
— Что опять с тобой случилось? Скверный сон приснился? Или снова вести дурные тебе сообщили?
Я знал, что на собрание Имран меня ни за что не отпустит, поэтому соврал:
— На базаре я встретил Мехмандар-бека, и он сказал: «Пусть братец Имран сегодня отпустит тебя к нам. Ты нужен Дарьякамаллы». — В доме Вели-бека ни одна просьба Дарьякамаллы не получала отказа, это я знал точно.
— Считается, что у меня есть помощник, — недовольно заворчал Имран. — А где он, помощник?.. Вертись тут целый день в этой жаре!.. — Он посмотрел на меня. — Что же ты стоишь? Раз зовут — иди!
Я кинулся бежать, прихватив с собой ломоть чурека и кусок сыра.
В мечеть еще не пускали, на площади толпились люди. Из близлежащих переулков и улиц подходили опоздавшие. Наконец мечеть открыли и толпа хлынула внутрь.
Я шел со всеми, стараясь протиснуться к месту, с которого было бы хорошо видно и слышно.
Просторная мечеть заполнилась до отказа. Люди стояли и в углублениях ниш, и у самой кафедры. Двери открыли настежь — во дворе толпились те, кто не смог попасть внутрь. Мечеть и двор заполнили почти исключительно мужчины, среди огромной толпы было только восемь или девять женщин. Но узнать, кто они — мусульманки или армянки, — было невозможно.
Я уселся на ковре перед самой кафедрой. Впереди меня в первом ряду сидели моллы, уважаемые люди города и представители новой власти. Знакомых лиц среди них не было.
Но человека, который оказался моим соседом, я знал. Это был местный водонос Мамедали. С утра и до позднего вечера он наполнял бурдюки то у одного, то у другого источника, разносил по домам воду, этим зарабатывая себе на пропитание. Родом водонос был с той стороны Аракса и более двадцати лет назад перебрался с семьей на этот берег. Продажей воды не разбогатеешь, но Мамедали благодарил аллаха денно и нощно за то, что он дает ему постоянный кусок хлеба. Иногда Мамедали заходил и в дом Вели-бека, был словоохотлив и набожен. Сидя рядом со мной, он тихонько поведал мне, что ему снился имам Гусейн, убитый в седьмом веке и похороненный в Кербеле. Имам Гусейн будто бы призывал водоноса к себе.
— Этой осенью, как только управлюсь с делами, присоединюсь к паломникам и направлюсь в священный город, — сказал он мне.
Я не стал спрашивать Мамедали, на какие деньги он собирается совершить это паломничество, а только прошептал, так как в мечети вдруг наступила тишина:
— Ты не знаешь, кто этот большой начальник, который приехал из Баку?
Водонос молча покачал головой.
Я разглядывал мечеть и сидевших в ней людей. Купол мечети был значительно выше, чем в вюгарлинской. По стенам развешаны тридцатилинейные керосиновые лампы. Скука вдруг напала на меня, я пожалел, что пришел сюда, но выйти из мечети невозможно, так тесно люди заполнили все свободное пространство.
Одни в нетерпении перебирали четки, другие пытались изменить положение, чтобы дать отдых уставшим коленям. Моллы, сидевшие передо мной, бормотали молитвы, покачиваясь в такт словам из стороны в сторону, и перед моими глазами ритмично качались белые кисти из шелковых нитей, прикрепленные к белой чалме в знак того, что их обладатель является ахундом — высшим духовным лицом.