— Смотри, какой добрый! Не пожалел одного мешка из восьми!
Он не обратил внимания на иронию, прозвучавшую в моем голосе, и грустно промолвил:
— И месяца не пройдет, как ты уедешь, Будаг. Не представляю, как я останусь здесь без тебя?
— Приедут новые ребята, вернутся учителя, которых ты знаешь. Ты будешь окружен друзьями, Керим.
— Никто мне не заменит тебя, Будаг, — глухо ответил он.
Сердце залила жаркая волна: я понимал, что для Керима я самый близкий человек, роднее родного.
— Будем с тобой переписываться, Керим! И знаешь, надо писать друг другу все, без утайки! А на следующее лето куда-нибудь с тобой вместе поедем. Будем живы, как говорится, и на свадьбе друг у друга будем самыми почетными и желанными гостями, как родные братья!.. Правда, не знаю, как ты, но я еще не намерен обзаводиться семьей. Сначала — учеба! Когда получим специальность, укрепим положение, тогда можно и жениться!
— О какой женитьбе ты толкуешь, брат? — улыбнулся Керим. — Сначала надо обуться, одеться, обзавестись жильем… А то ни кола ни двора!
— Окончишь партшколу, тоже приедешь в Баку. В Центральной партшколе получим среднее и высшее образование, а потом уж… А ты как думаешь? Согласен со мной?
— Мне бы только поступить сюда!
— А о будущем не мечтаешь?
— Мечтаю, а как же! Конечно, поеду в Баку! Отец мне говорил, чтобы я непременно, если представится возможность, учился или на доктора, или на инженера.
— Скажу тебе по секрету, Керим, мне совсем расхотелось быть учителем.
— Да что ты, Будаг, у тебя просто учительский дар. За два месяца ликвидировал неграмотность у такого пустоголового, как я!
— Не прибедняйся! Усердного ученика учитель любит больше родного сына! — возразили.
— Когда я стану доктором или инженером, — сказал он мечтательно, — вернусь сюда и женюсь на простой крестьянке. Хочу, чтобы семья моя обязательно жила в этих краях.
— Но почему на простой крестьянке? Если станешь доктором или инженером, мне что-то не верится, что женишься на неграмотной крестьянке!
— Почему неграмотной? К тому времени все в селе будут грамотными, всюду ликвидируют неграмотность — и в городе, и в селе! — Тут он неожиданно расхохотался. — Ну и ну, размечтался!.. Еще не сеяли, не жали, не мололи пшеницу, а уже едим горячие чуреки!
— Все будет так, как ты говоришь, Керим! А помечтать никогда не мешает! К тому же кому, как не нам, думать о том, чтобы на нашей земле не осталось темных и неграмотных людей? И о женщинах мы должны позаботиться в первую очередь. И у тебя, и у меня сестры не знали счастливой жизни, будем заботиться о чужих сестрах… — Я неожиданно вспомнил, как выступал перед женщинами в клубе и чем это кончилось.
— Чему ты улыбаешься? — спросил меня Керим.
— Помнишь, как я выступал в женском клубе? До сих пор уши горят, как подумаю о том, как опростоволосился!
Да, я мечтал о своем, но рок готовил новые беды.
Утром я проснулся позже обычного и с трудом заставил себя встать с постели. Я не мог понять, отчего так ломит и ноет во всем теле, будто меня избили. Превозмогая дурноту, я, как всегда, направился к городской библиотеке. Но идти не мог — ноги не держали. Тяжелая усталость навалилась на меня, я остановился передохнуть недалеко от базарной площади.
На заборе, к которому я прислонился, висели объявления и афиши. В здании той самой школы, где мы выступали со спектаклем «Права батрака» теперь показывали «Аршин мал алан» и совсем неизвестные мне пьесы: «Ага Керим хан Ардебильский», «Коварство женщины» и «Храпун».
«Хорошо бы как-нибудь выкроить время и пойти на спектакли», — подумал я. Но мысль эта не удержалась в голове — меня взволновало мое состояние: что со мной?
В висках гулко стучало, голова раскалывалась от боли, ломило поясницу, жар волнами подкатывал к сердцу.
Я понял, что надо попытаться, пока не поздно, вернуться домой.
Не помню, как я переступил порог школы, как разделся и лег в постель. Дремота навалилась на меня, от жара горело лицо.
— Ты, наверно, заболел! — с тревогой сказал Керим. — Чем тебе помочь?
— Если бы ты помассажировал меня, может, тогда стало бы немного легче.
Керим откинул одеяло с моей спины и стал энергично мять мои плечи, спину, поясницу, даже ноги. Он прошел вдоль всего позвоночника, разминая каждую мышцу своими сильными руками. Потом укутал меня, принес горячего супа и кормил, как маленького, с ложки. Заставив меня съесть полную тарелку, немного подождал, пока я не вспотею. А потом мягкой сухой тряпкой вытер и растер меня и снова укутал.
Я то проваливался в сон, то просыпался, чувствуя во рту горечь. И так до самого утра.
А утром попытался встать с постели, но не смог: не было сил. И снова задремал. Когда днем захотел поднять голову от подушки, у меня все поплыло перед глазами.
Керим неотлучно был со мной: то вытирал испарину со лба, то приносил еду или питье, то укутывал меня поплотнее, чтобы я пропотел.