— Должен тебя огорчить, но это самое трудное, что ты мог бы заказать. Мне легче написать в издательство, чтобы они выпустили эти книги.
— А что, и напишу! Письмо обыкновенного читателя, а вдруг прислушаются?
Рустамзаде действительно продиктовал письмо медсестре и попросил отправить его. (То ли письмо возымело действие, то ли еще что, но так или иначе дело сдвинулось с места: повезло и газелям, и гошмам, и баяты.)
Когда прощались, Мансур спросил, собираюсь ли я привезти сюда Кеклик и малыша.
— Пока оставлю в селе.
— Почему?
— Я живу в общежитии, а кроме того, боюсь, что Кеклик с непривычки устанет скоро от городской жизни.
Рустамзаде покачал неодобрительно головой.
— Ты говоришь о Кеклик так, словно она должна всю свою жизнь провести в селе. И напрасно. Если она приедет, в Баку, у нее откроются глаза на многие вещи. Увидит, поймет, обязательно потянется к лучшему, что можно найти в городской жизни. И о комнате нужно похлопотать. Обратись в Бакжилотдел.
— Неудобно как-то.
— Ты же будешь, просить то, что тебе положено, и нечего скромничать!
— Первым делом поправляйся, поднимись на ноги, а потом вернемся к этому вопросу. Уезжаю на два месяца, когда вернусь, хочу, чтобы ты встретил меня сам.
Он молча улыбнулся.
Едва сойдя с поезда, я отправил телеграмму Агилу-киши с просьбой привезти в Шушу Кеклик с малышом. Уже в Шуше я договорился с фаэтонщиком, чтобы он повез меня в Лачин навстречу Агилу-киши, Кеклик и Ильгару. Я приехал в Лачин, так и не встретив их по дороге. Пришлось попросить у знакомых коня и самому отправиться в Назикляр.
Оказывается, Агил-киши и Ипек-хала не хотели отпускать Кеклик в город. Опять они твердили свое: «Что скажут соседи? Нельзя, чтобы молодая жена ездила за своим мужем из города в город». И еще какую-то чепуху! Приводили примеры из жизни каких-то людей, чья жизнь пошла по неправильному пути: едва приехав в город, они забывали законы шариата и заветы предков.
Первое время я пытался договориться с ними по-мирному, взывая к разуму и доверию к собственной дочери. Но когда стала ясна бесплодность моих попыток, решил прекратить спор и твердо проговорил:
— Кеклик моя жена. Она и сын с этого времени всегда будут со мной. Если мы будем прислушиваться ко всему, что говорят самые отсталые жители Назикляра, то нам придется отступить в прошлое лет на пятьдесят. А это в наше время невозможно, потому что мы живем по законам Советской власти. И давайте с этой минуты прекратим все споры!
Давно надо было сказать свое твердое мужское слово, потому что родители Кеклик после моих речей сдались.
Едва вырвав у Агила-киши и Ипек-халы согласие, я тут же увез Кеклик и Ильгара в Шушу, не задерживаясь ни на минуту в Лачине.
В Шуше остановились в доме у Керима, чтобы на первых порах Кеклик не было одиноко, — в разговорах с Мюлькджахан день для нее проходил незаметно. А по вечерам мы с Кеклик и Ильгаром гуляли по Джыдыр дюзю. Когда один из нас уставал, другой тут же брал ребенка на руки.
На летних учительских курсах по повышению квалификации занималось около четырехсот человек. Я сразу же включился в работу. Появление пятерых студентов университета среди преподавательского состава внесло новую струю в устоявшиеся методы преподавания. Мы читали лекции и устраивали дискуссии по самым насущным проблемам политической и культурной жизни страны: о хлебозаготовках, которые впервые вводились в Азербайджане в этом году, о классовой борьбе и ее формах, свойственных нашим краям, о решительном наступлении на кулака. Много внимания уделялось колхозному строительству.
Керим взял отпуск и усиленно готовился к экзаменам в институт. По вечерам я помогал ему по литературе и истории. Но этого было явно недостаточно, и он решил посещать вместе со всеми лекции по литературе, истории, математике, физике, химии.
Однажды я читал лекцию о положении в современной азербайджанской литературе. В ней я рассказал о стихотворении, опубликованном известным литературным критиком и поэтом Микаилом Рафили: «Жизнь — наслаждение, все — в наслаждении…» — и вызвавшем ответное выступление молодого поэта Самеда Вургуна, резко критическое.
Во время развернувшейся после моей лекции дискуссии молодые учителя горячо поддержали точку зрения Самеда Вургуна.
— Первая строка стихотворения Гусейна Джавида «Мой бог — любовь и красота» примыкает по идейной направленности к стихотворению Микаила Рафили — «Жизнь — наслаждение…», — со страстью сказал один из слушателей. — Эти стихи проповедуют мещанские настроения, отрывают читателя от борьбы за новые идеалы! И то, что такой мастер поэзии, как Гусейн Джавид, не создает монументальных произведений о тех гигантских изменениях, которые произошли в Азербайджане за годы Советской власти, может вызвать только удивление!
А другой слушатель продолжил: