Сам дом и надворные постройки были в плачевном состоянии. На крышах в нескольких местах была содрана жесть, стены конюшни завалились и осели, кровля скособочилась. А сад за домом больше не существовал — его вырубили до единого дерева.
— Как ухитрились превратить в развалины такое прекрасное имение? — спросил я Нури.
Вместо Нури ответил шофер:
— Товарищ Деде-киши оглы! Мы рушим старый мир и строим новый!
— Сначала бы построили, а зачем вырубать плодоносящие сады?
— Говорят, что старый мир надо разрушить полностью! — упорствовал шофер, как мне показалось, довольно нагло.
Мы обошли усадьбу. Водоснабжающая система, которой пользовались во время полива пашни, была тоже разрушена. Вода разлилась и кое-где залила дороги, выбоины стали глубокими лужами, машины подпрыгивали, словно норовистые кони.
— Какие здесь были сады! — вздохнул я, когда мы снова уселись в машину.
— В Карабахе славился гранат из Джафарбейли и яблоки из Кызылахмеда! — поддакнул мне шофер, подзадоривая на разговор.
Нури спор был явно не по душе. Чтобы урезонить разошедшегося шофера, он поостерег его:
— Как бы ты не перевернул нас!
— Не волнуйтесь, товарищ Джамильзаде! Если перевернемся, то не испачкаемся. Вода из родников Шахбулага чиста как слеза…
— У болтуна большой рот, говорят! — резко прервал его Нури.
— Тогда ваш рот должен быть величиной с мешок! — не остался в долгу шофер.
— Говори, да не заговаривайся! — решил вмешаться я. Но не так-то просто было угомонить шофера.
— Больше, чем вам, никому сказать еще не удавалось, — грубил шофер.
Нури нервничал, но молчал.
Проехали село под странным названием Этемезли (Не едящие мясо). Я спросил у Нури, почему так называется село. Он показал на шофера:
— Если бы этот человек знал меру словам, то следовало бы спросить у него, ибо он родом из этого села.
— В народе говорят: не будь слишком мягким — сомнут, — отозвался шофер.
— Что ж ты не продолжаешь? Народ еще говорит: не будь слишком жестким — сломают! — успел сказать Нури, и машина въехала в Агдам.
Мы остановились у здания райкома партии.
Секретарь районного комитета партии Мадат Кесеменский встретил меня радушно. Я думаю, что он был старше меня, но держался как с равным.
Узнав, что я женат и что жена с ребенком пока живет у своих родителей в селе, он тут же распорядился выделить мне квартиру.
— Для заведующего отделом агитации и пропаганды нужна двухкомнатная квартира, — говорил он в телефонную трубку заведующему райкоммунхозом. — Если будет трехкомнатная — еще лучше! Хорошо бы в доме на берегу реки…
Улыбнувшись мне, он набрал номер телефона начальника почты и распорядился установить телефон в выделяемую дли меня квартиру. Покончив с устройством моих домашних дел, он вызвал членов бюро райкома, которые собрались в течение нескольких минут.
— На повестке дня один вопрос, — начал он. — Предлагаю заведующего отделом агитации и пропаганды Будага Деде-киши оглы избрать членом бюро райкома!
Когда после голосования мы вышли с Нури в коридор, он показал мне свой кабинет и тихо сказал:
— Пока веди себя так, будто мы с тобой познакомились только что.
— Почему?
— Будь терпеливее, дня через два-три поймешь сам.
Я только осваивался с комнатой, в которой мне отныне предстояло работать, когда дверь отворилась и без приглашения вошла молодящаяся женщина с ярко накрашенными губами. Голову она держала очень высоко, видимо оттого, что тяжелая коса была скручена в тугой большой узел. Из-за очков на меня глянули слегка прищуренные глаза под припухшими веками.
— Вы заставили себя ждать! — заговорила она, словно действительно давно меня ожидала. — Будем знакомы — заведующая женотделом Кяхраба Джаваирли. — И протянула мне руку.
Я пожал протянутую руку и предложил заведующей женотделом стул. Она еле поместилась на нем. Вблизи мне стало видно, что кожа на лбу, щеках и шее густо припудрена, а пальцы крупных рук унизаны сверкающими кольцами.
— Как хорошо, что вы приехали в Агдам! В нашем районе есть много такого, о чем следует писать.
Почему-то Кяхраба Джаваирли не понравилась мне с первого взгляда, но я вежливо спросил:
— Вы давно, работаете в Агдаме?
— Со дня организации райкома в Агдаме. Мы приехали сюда вместе с товарищем Кесеменским.
— А откуда вы родом?
— Отец из Нухи, мать из Кубы.
— А муж? — Я почему-то продолжал задавать ей свои нелепые вопросы.
— Что муж?
— Откуда он родом?
— Не знаю, — улыбнулась она, показывая ряд золотых зубов. — Какое имеет значение, откуда он?
Я все искал повод, чтобы прекратить разговор, и тут, на мое счастье, в кабинет вошел молодой человек и представился:
— Инструктор райкома Халафов.
Кяхраба Джаваирли медленно поднялась и не торопясь пошла к двери.
— Я могу прийти попозже, — поспешил сказать Халафов, но я его задержал.
— Поговорим потом, — сказала заведующая женотделом и выплыла из кабинета.
Халафов был невысокого, роста, слегка полноватый, неторопливый человек. Я спросил у него, сколько работников в отделе пропаганды.
— Всего шестеро: три агитатора, два пропагандиста и заведующая сектором по работе с женщинами.
— Но этот сектор не должен входить в состав отдела пропаганды и агитации?