— Мне кажется, что вы знаете всех эйвазханбейлинцев. Но откуда? — Она пристально взглянула мне в лицо. — Мне тоже кажется знакомым ваше лицо, только не припомню, где я вас могла видеть?
— Да, я вас знаю. Вы Бике-ханум Эйвазханбейли.
— Но откуда вы меня знаете?
— Это длинная история.
Глаза ее ввалились, скорбь залегла в уголках поджатых, губ. Она отвела от меня взгляд и снова смотрела внимательно на ковер.
— Вы спрашиваете, где мои сыновья… Человек, который повесил в своем кабинете мой ковер, наверно, лучше знает, где мои сыновья. — В ее голосе послышалось презрение.
— Как вы можете утверждать, что это ваш ковер? — возмутился я. — Такие ковры ткут сотнями.
— Ваши рассуждения, извините, наивны и выдают вашу неосведомленность. Это персидский ковер, вытканный по специальному заказу. А в левом нижнем углу у третьей линии на кайме вы можете прочитать имя моего покойного мужа Саттар-бека, старшего брата Гасан-бека.
Я не поленился и подошел к ковру. И сразу же нашел имя, названное Бике-ханум. И только хотел спросить, когда забрали у нее ковер, как дверь распахнулась и в кабинет торопливой походкой вошел Юнис Фархадов. Увидев Бике-ханум, он смутился и покраснел.
— Товарищ Фархадов, вы давали задание этой женщине заняться хлопком?
— Да.
— У нее есть плуг?
— Нет.
— Может быть, у нее есть трактор?
— Нет.
— Как же ей выполнить ваше задание?
— Так, как это делали ее крестьяне раньше, — ответил раздраженно Юнис, — лопатой и кетменем!
— А чем поливать посевы?
— А хоть собственными слезами!
— Если вас так душит злоба по отношению к этой женщине, почему же собираетесь жениться на ее дочери?
Бике-ханум взглянула на меня с укоризной, даже с испугом. Чтобы успокоить ее, я заверил, что никто больше не будет заставлять ее сеять хлопок. Но она решила высказаться начистоту:
— Я вас прошу велеть Юнису Фархадову, чтобы он оставил нас в покое.
— По-моему, он слышит ваши слова. Наверно, этого достаточно?
— Пусть он позабудет о моей дочери!
— Извините, Бике-ханум, но я не властен над его чувствами. Он вправе любить того, кого сам выбрал. Я против насильственных мер по отношению к влюбленным.
— Не вам говорить о насильственных мерах! Я не хочу, чтобы этот человек женился на моей дочери. Это противоречит моим желаниям.
— А может быть, вы не хотите, чтобы ваша дочь выходила замуж за бывшего батрака?
— И это тоже!
— Я вспоминаю, что и раньше для вас это играло немаловажную роль. Гедек был тоже батраком!..
И тут Бике-ханум вспомнила:
— Будаг, сынок… Слава аллаху, ты жив!..
Почувствовав перемену в настроении Бике-ханум, Фархадов перешел в наступление.
— Товарищ Деде-киши оглы! — взмолился он. — Ведь и девушка любит меня, искренне любит. Неужели я должен, как в старые времена, собирать джигитов и похищать ту, которую люблю всей душой?
— Если и девушка любит тебя, попробуйте уговорить мать по-хорошему. Я думаю, она не будет упорствовать…
— Вы слышали, что он сказал? — обратился Фархадов к Бике-ханум.
— Я-то слышала, но и ты не забудь, что сказано мною тебе!
— Бике-ханум! Вы можете идти домой. И будьте спокойны: отныне никто вас беспокоить не будет, — заверил я ее.
Мы распрощались с ней.
— Скажи, пожалуйста, — я вновь обратился к Фархадову, — кто дал указание перепахать посевы зерновых в Марзили?
— Председатель райисполкома Салим Чеперли.
— Ты докладывал об этом на бюро райкома?
— Нет.
— Это же беззаконие и самоуправство! — вскипел я.
Фархадов молчал.
Вернувшись домой, я увидел, что маленький Ильгар, раскрыв мою книгу, тычет пальчиком в фотографию и лепечет: «Па-па, па-па».
Сделав вид, что не видит меня, Кеклик говорила сыну:
— Да, это твой папа, жаль только, что ни голоса его не слышишь, ни лица не видишь!
— Ты права, Кеклик. У меня короткий язык перед тобой и мальчиком, но только в том не моя вина.
— А чья же?
— Обстоятельства против нас. Положение серьезное: в селах много работы, классовый враг поднимает голову. А я на такой должности, что любое дело касается меня…
— Я уже много раз слышала о тяжелом положении, — перебила меня Кеклик. — И оно никогда не кончится! Я уже больше не могу. Отправь меня к родителям!
— Ты раз и навсегда выбрось мысль о возвращении. Ведь не все же время будет так. Деревня заживет спокойной жизнью, колхозы окрепнут и станут богатыми, а мы с тобой будем с утра и до вечера сидеть рядышком!..
— Я уже много об этом слышала!
— Не веришь?
Кеклик покачала головой:
— Нет! Постель мягка, а спать жестко! Тебе надо было жениться позже, Будаг!
— Как у тебя язык поворачивается говорить такое?
— Удивительно, что он вообще поворачивается, скоро я стану немой, — ведь не с кем словом перемолвиться!
— А сын? Неужели ты забыла, что нас соединяет?
— Если так пойдет, то и любовь угаснет, Будаг!
— Ну, о чем ты говоришь?!
— Хотелось бы мне знать: неужели все члены партии готовы променять любовь близких на любовь к Советской власти?
— Я не узнаю тебя, Кеклик! Советскую власть любят, как тебе известно, не только партийцы, но все преданные ей люди: и беспартийные, и крестьяне, и ты сама!