Мысль об уходе не давала и мне покоя. Я стал подумывать вернуться в Учгардаш и разыскать сестру с семьей. Но пускаться в дорогу было опасно и необдуманно: у меня нет ни копейки, одежда изорвалась до дыр.
После долгих и горестных раздумий я решил повременить с уходом и, сжав зубы, дотерпеть до весны. Когда кочевье двинется в поисках пастбищ в горы, кто-нибудь из знакомых или близких встретится мне…
Не прошло и недели, как чабан из Кочахмедли ушел — голодный и полураздетый. Он не получил никакой платы за свой труд и не стал спорить: Айну разве переговоришь? Даже сам Рафи спасался от языкастой Айны!
Пасли и ухаживали за скотом работники, сам Рафи больше торговал продуктами скотоводства. Часто отлучался из кочевья и поэтому не знал всего, что происходило у него в доме. Абульфаз не жаловался отцу и чаще молчал.
Но однажды Рафи вернулся из очередной отлучки в благодушном настроении человека, который после тяжелых трудов пришел наконец домой. Очевидно, он совершил выгодную сделку. И, сидя у пылающего очага, он спросил младшего сына:
— Ну, как у тебя дела? Ладишь с братьями?
Мальчик лукаво взглянул на Абульфаза.
— Я не дерусь, — сказал он, — а вот Абульфаз подрался с мамой, и она надрала ему уши!
Рафи внимательно взглянул на Абульфаза, но тот, опустив голову, молчал. Вот бы и Айне набрать в рот воды; но не таков был норов у этой женщины: она разразилась бранью по адресу своего пасынка, проклиная и оговаривая его.
Рафи пытался урезонить жену, прикрикнул на нее, но та продолжала буйствовать.
И тогда Рафи, выведенный из себя, послал меня за родственниками Айны — теткой и двоюродным братом.
Когда я вернулся, выполнив поручение Рафи, Айна все еще ругалась, но, увидев на пороге родственников, замолчала.
— Или образумьте ее, или забирайте совсем из моей кибитки, — сказал Рафи, не глядя на пришедших. — Если я подниму на нее руку, прольется кровь.
Словно в пылающий очаг бросили кусок бараньего жира!
— Из-за своего щенка ты готов выгнать жену из дома! Если бы я не берегла твое добро, то Абульфаз сделал бы тебя нищим! То сыр выкрадет и отдаст соседской девчонке, то чурек скормит вот этому нищему, — она кивнула в мою сторону.
И тут заговорила тетка Айны, прекрасно знавшая характер своей племянницы:
— У женщины душа должна быть доброй, Айна. Разве можно обижать данных аллахом детей?
Не успела Айна заговорить, как начал ее двоюродный брат.
— Можешь обижаться, сестра, а я все равно скажу. Только Рафи и терпит твои проделки! Такую жену я бы и дня не держал в своем доме! — Он похлопал толстой ладонью по голенищу сапога. — Но и тебе, брат, скажу… Нашим приходом сюда ты дело не поправишь. Надо взять хорошую плеть и высечь жену так, чтобы она и рта не могла раскрыть! — При этом он резко взмахнул рукой, и я словно воочию увидел, как у себя в кибитке он решает все недоразумения.
Да, хорошая семейка — что брат, что сестра!..
Дольше оставаться с хозяевами я не мог и ушел к себе в хлев, но наутро Абульфаз сказал, что теперь мачеха будет как шелковая. Из этого я сделал вывод, что Рафи последует совету родича Айны (или уже последовал!).
И в самом деле, день или два хозяйка не только была ласкова с Абульфазом, но и меня кормила досыта. Однако стоило Рафи вновь отлучиться, как жена тут же сошла с пути, предначертанного аллахом, и снова принялась изливать свою желчь на Абульфаза, а змеиный яд на меня.
И Абульфаз, как и в прошлые разы, не жаловался отцу, молча снося обиды. Однажды, тайком вынеся мне свежий чурек, густо намазанный маслом, он сказал:
— Пока есть время, думай, как дальше жить… Лучше с восхода и до заката таскать тяжелые камни, чем жить, глядя в руки Айны.
В тот день, когда пронизывающие, холодные ветры девятьсот девятнадцатого года встретились с морозами двадцатого, пошел сильный снег. Скот не выгоняли из хлева. Сена у Рафи было достаточно. А сухой лакрицы, которой я набрал в погожие осенние дни, хватило бы на две зимы.
Именно в эти дни к нам приехали незваные гости. Рафи не было дома. И хоть Айна не любила гостей, но, зная, что Рафи вот-вот должен вернуться, сдержалась и не нагрубила им. Двое приехавших расседлали лошадей, мальчики отвели их в конюшню.
Гостей позвали к очагу. Не успели они вымолвить и слова, как в кибитку вошел Рафи.
Старший из гостей был высоким, младший — небольшим крепышом. Они внимательно оглядывали убранство кибитки, мешки с мукой и зерном, сложенную в одном углу постель всех обитателей кибитки.
После еды и чая старший из гостей обратился к Рафи:
— Что ж ты не спрашиваешь, Рафи, зачем к тебе пожаловали гости в такую неподходящую погоду?
— А я гостям рад в любое время года, — улыбнулся Рафи. — И хорошо, что приехали: добро пожаловать!
— Мы пришли с тобой посоветоваться. Точнее, кочахмедлинская ячейка прислала нас к тебе, чтобы ты помог организовать такую же здесь, в Ахмедалыларе.
— Что за ячейка?
— Самая обыкновенная, разве не слышал? Партийная. Надо принять в эту ячейку наиболее сознательных бедных кочевников. Что ты об этом думаешь?
— А каких кочевников вы считаете бедными?