Дом Мехмандар-бека рядом с баней, и я заглянул во двор, чтобы поздороваться и узнать, как дела у Мемиша. Каково же было мое удивление, когда я увидел, как Мехмандар-бек занимается с Мемишем! Как же мне не позавидовать ему?
Мемиш был подготовлен к семинарии значительно хуже, чем я. Он и арабским алфавитом владел плохо, а о русском языке и говорить нечего.
Я стоял молча рядом и слушал, как идет урок. В перерыве Мемиш похвалился, что сегодня вечером Мехмандар-бек берет его в театр. Само слово «театр» я слышал впервые, поэтому спросил:
— А что это такое?
Мехмандар-бек ответил:
— Это представление — наподобие того, какое дают бродячие циркачи, канатоходцы и клоуны. Ты, наверно, видел их где-нибудь в деревне в дни базара. Только в театре артисты разыгрывают какую-нибудь грустную или веселую историю. — Мехмандар-бек улыбнулся. — Попроси разрешения у хозяйки, и пойдешь с нами.
Опять разрешение!..
Я, честно говоря, не очень понял объяснения Мехмандар-бека, но мне хотелось во что бы то ни стало попасть в театр. Не помню, как я вышел из дома Мехмандар-бека, как наполнил кувшин водой и, поставив его на плечо, отнес домой. Солнце в тот день никак не садилось, терпению моему пришел конец. Я никак не мог забыть — «театр», «артисты»… Эти слова все время вертелись у меня на языке.
Наконец наступил долгожданный вечер. Никому не говоря ни слова, ни у кого не прося разрешения (будь что будет!), я надел чистую рубашку и брюки и бегом сбежал по склону.
Мехмандар-бек и Мемиш уже ждали меня. Пройдя несколько кварталов, мы вошли в здание, что напротив дома Гаджи Дадаша, и остановились у двери, над которой было написано «Касса». Мехмандар-бек с кем-то поговорил и вернулся к нам. Мы вошли в широкую дверь и поднялись на второй этаж. Всюду было очень чисто, на стенах коридоров висели портреты каких-то людей. Казалось, они следили за мной суровым взглядом. Мехмандар-бек открыл какую-то дверь, и мы вошли в большой зал, уставленный рядами стульев. Бек показал нам места в пятом ряду и, усадив нас, сказал:
— Когда представление окончится, пойдете домой. Я с вами не останусь, у меня есть дела.
Как только Мехмандар-бек ушел, Мемиш сказал, мне, что это и есть семинария. И тут я узнал, что отец Мехмандар-бека Джаббар-бек служит доктором в этой семинарии — помимо других многочисленных должностей, которые он занимает в Шуше. И сам Мехмандар-бек работает здесь же фельдшером.
Я огляделся. Зал, в котором мы сидели, был очень высоким и просторным. Я подсчитал: двадцать пять рядов по пятнадцать стульев в каждом! Почти четыреста человек могло разместиться в этом зале!
А пока в зале было немного людей. Один за одним входили семинаристы в одинаковой форменной одежде: черные рубашки со стоячими воротничками, из-под которых выглядывал краешек белого, подпоясанные широким ремнем с пряжкой, на которой были две буквы «ШС» — «Шушинская семинария», в крепких черных ботинках. Я глянул на свои залатанные чувяки.
Семинаристы рассаживались и тихо переговаривались друг с другом, но все равно шума в зале не было.
В первом ряду сидели музыканты, прямо перед ними с потолка во всю ширину зала висел занавес из красного бархата. Он иногда колыхался, и из-за него выглядывали чьи-то головы.
Вдруг раздался звонок. Те, кто еще не занял свои места в зале, заторопились. Опять раздался звонок, за ним последовал еще один. Семинаристы стали хлопать, мы с Мемишем присоединились к ним. Потом все стихло. Не все стулья были еще заняты, сквозь широко распахнутые двери опоздавшие продолжили входить и занимать свои места. Но вот двери закрыли, и перед красным занавесом появился высокий худощавый парень.
— Учащиеся Шушинской семинарии сегодня вечером покажут вам отрывки из сатирической музыкальной комедии Кязимовского «Молла Джаби» и музыкальной комедии Узеира Гаджибекова «Аршин мал алан».
Потом парень назвал имена тех, кто принимает участие в представлении, упомянул о музыкантах и, скрылся за занавесом.
И тут же занавес неровными толчками раздвинулся в стороны.
Занавес! Это открылся не занавес в зале семинарской школы, а черная завеса, которая до того момента закрывала мои глаза!.. В этот вечер я как будто заново родился.
Если бы мне, да и не только мне, но и Мемишу, отрезали палец, мы бы ничего не почувствовали, так нас захватило все происходящее на сцене: проходимец Молла Джаби со своим приятелем обманывали крестьян, чтобы выудить у них побольше денег. Мы не думали, что перед нами актеры, так жизненно было все, что мы видели.
Мы покатывались со смеху, когда Молла Джаби, вместо того чтобы читать молитву, нараспев горевал о том, что прорвался бурдюк, из которого вытекает простокваша, предназначенная для приготовления сыра. Он причитал, а глупые крестьяне били себя руками по головам и горько рыдали.
Я так увлекся происходящим на сцене, что, увидев, как молодая крестьянка пришла к молле с просьбой написать ей заклинание от сглаза (а молла решил воспользоваться ее неопытностью и покушался на ее честь), не выдержал и громко закричал:
— Пусть убьет тебя Коран, который ты читал!