Закончив приготовления к обеду, усталый Имран задремал на сундуке, стоявшем в углу, кухни. Я спустился вниз, где услышал голоса Гюльджахан и горничной хозяйки — Гюльбешекер. Гюльджахан что-то шила, а Гюльбешекер была в саду.
— Где твоя тетка? — спросил я.
— Пошла к Дарьякамаллы.
«Вот тебе раз! — подумал я. — Если Имран сказал, что я там, то ханум рассердится, когда узнает, что я не только не приходил, но и что меня сегодня не видел Мехмандар-бек».
— А где Вели-бек?
— Не знаю, — пожала плечами Гюльджахан. — Говорят, что а мечети какое-то собрание, и его туда пригласили.
«Ну и ну! — разволновался я. — Значит, он меня там мог видеть! Что ж, тем лучше! Он тоже слушал, о чем говорил Нариманов, и сам теперь знает, за кого стоит Советская власть. Пусть только попробует упрекнуть меня!..»
Но все-таки мне было не по себе, когда я представлял, что говорят обо мне Вели-бек и ханум. С недавнего времени она взяла в привычку обращаться ко мне с иронией: «Товарищ пролетарий всех стран, повтори, пожалуйста, что ты хочешь сказать?» И все вокруг начинали хохотать; меня от ее слов коробило, но я молчал; теперь, надеюсь, Вели-бек посоветует ей быть осторожнее.
— О чем ты задумался, Будаг? — спросила меня Гюльджахан.
Я хотел рассказать ей о выступлении Нариманова, особенно о том месте, где он говорил о правах женщин. Но здесь нам могли помешать Имран, вздремнувший после обеда, или Гюльбешекер. И тотчас донесут ханум. Поэтому я приложил палец к губам, а потом поманил Гюльджахан за собой на второй этаж.
Она поднялась по лестнице, прошла в свою комнату, оставив дверь открытой, и села на тахту. Убедившись, что Имран спит, а Гюльбешекер все еще в саду, я подошел к двери в комнату Гюльджахан и остановился на самом пороге, — войти в комнату, где находилась одна Гюльджахан, я не осмелился, чтобы не вызвать нареканий.
И рассказал все, что слышал: и о том, что девушек продают мужчинам, которые им в отцы годятся, и что женщины отныне должны сами решать свою судьбу.
Девушка слушала меня внимательно, и только побледневшее лицо и плотно сжатые губы выдавали ее волнение. Я кончил говорить, а она не произнесла ни слова.
— Слушай! — разозлился я. — Почему ты молчишь? Ты мне вот что скажи: тебе хоть немножечко нравится этот Кербелаи Аждар?
Готовая расплакаться, она отрицательно покачала головой.
— А ты хоть раз сказала тетке, что не хочешь за него выходить?
Она замотала головой и тихо заплакала.
— Теперь другие времена, — стал успокаивать я ее, — если ты не согласна, никто не имеет права тебя неволить! Ты слышишь, никто!
Она глубоко вздохнула, всхлипнула.
— Нам даже говорить с тобой долго нельзя, — проговорила она обреченно, — и тебе стоять тут тоже. Начнут болтать глупости… Вот-вот тебя позовет Имран или сюда поднимется Гюльбешекер.
— Хочешь, — не сдавался я, — отвезу тебя к твоему парню, а? Или куда скажешь!.. Прошу тебя, только не плачь! Ты мне как сестра! Я ведь знаю, за что Кербелаи Аждар приносит ханум драгоценности!.. Это же настоящая сделка! Он хочет купить тебя!
Плечи девушки дрожали, она уткнулась носом в подушку и расплакалась. А я продолжал:
— Теперь все зависит от тебя! Сегодня же заяви тетке, что ты не согласна и не пойдешь за него!
Сквозь всхлипывания до меня донеслось:
— Я сама не знаю, как мне поступить.
— Я же сказал тебе, что делать! Соберись с силами. Тебе решительности не хватает — надо только сказать, что ты не согласна, и все!
Наступила тишина. Я прислушался к тому, что делается во дворе. «Пусть подумает», — решил я, не убежденный, однако, что она послушается моего совета. Бек и ханум могли вернуться в любую минуту, и я вышел на балкон, прислонился к перилам. Отсюда было видно, как Гюльбешекер сидит на скамье и что-то напевает тоненьким голоском. И ее тоже ханум хочет пристроить — замуж за Имрана выдать, чтобы и повар и служанка всегда были при ней.
Солнце стояло еще высоко. Раскидистые деревья в саду отбрасывали прохладную тень. Было время, когда только-только стали поспевать слива и вишня, а с шелковицы уже недели две как сняли урожай. В листве прятались наливающиеся соком яблоки и груши.
Я спустился во двор и вышел за ворота, где сразу же начиналась Джыдыр дюзю — Долина скачек. Я медленно побрел по траве. Как приятно пахли дикие цветы!.. Меня могли хватиться в любую минуту, поэтому я вскоре вернулся. Вот во двор вошел Вели-бек и упругим шагом поднялся на балкон второго этажа. Почти следом за ним вкатил фаэтон ханум.
Бек, как всегда, переоделся перед обедом и вышел на балкон умыться. Я приготовил холодную воду. На балконе был умывальник, но Вели-бек любил умываться, когда ему сливали воду. И сейчас он попросил меня, чтоб я полил, потом насухо вытерся полотенцем и прошел в столовую, где уже сидела ханум. Он опустился на стул рядом с нею во главе стола.
Имран выкладывал приготовленное на блюда, а я относил в столовую. Когда я поставил очередное блюдо на стол перед беком, он тихо сказал мне:
— А ты на самом почетном месте сидел!
«Ну вот, видел!» — пронеслось в голове.
Съев куриный бульон, бек спросил у ханум:
