Едва только Дарьякамаллы узнала о моем горе, она дала мне тридцать рублей. В тот день в Агдам уезжал племянник Мехмандар-бека, и Дарьякамаллы попросила его уплатить за меня фаэтонщику.
В Агдам мы приехали, когда солнце стояло в зените. Такой испепеляющей жары я давно не испытывал. От пыли и зноя горело нутро. Я зашел в чайхану и выпил подряд три стакана чаю. Немного отдохнул в тенистом саду, который примыкал к чайхане, зашел в магазин за чаем и сахаром и поспешил в Учгардаш.
Племянница была еще жива, но часто впадала в беспамятство, бредила и тихо постанывала. Я не смог удержать слез и заплакал, сидя у ее изголовья. Так я провел ночь.
На следующее утро я отправился во врачебный пункт. Бахшали дал мне арбу, и я смог пригласить доктора к девочке.
Доктор долго ее осматривал и выслушивал. Когда он вышел от больной и я сливал ему воду на руки, он с укоризной сказал:
— Всякую болезнь надо лечить в самом начале, а не тогда, когда у больного уже нет никаких сил. Девочка очень слаба, и вряд ли ей осталось долго жить. С этим надо смириться. К сожалению, у меня нет средств, чтобы помочь ей.
Он тщательно мыл руки с мылом, избегая смотреть на меня, понимая, наверно, мое состояние. Деньги взять за свой приезд он категорически отказался. Молча сел на арбу, аробщик взмахнул кнутом, и доктор уехал.
Я снова пошел к больной. Она гулко кашляла, волосы разметались по подушке. Силы оставляли ее. Ей все труднее становилось дышать. Жизнь едва теплилась в худеньком тельце.
Я укорял себя, что совсем забыл о ней в Шуше, не взял ее наперекор Джевдане-ханум. Может быть, тогда бы она не заболела… Во всем виноват я сам: ловил журавля в небе, а родного человека потерял. Обида душила меня: человек уходит из жизни, и никто не в состоянии ему помочь, задержать его уход.
В эти дни вся семья Бахшали помогала мне — и он сам, и его жена, и его невестка. Они приносили еду, заставляли и меня есть.
Прошло первое сентября… наступило шестое. Я часто думал о том, что в семинарии уже начались занятия. Ждут ли меня там? Или, может, уже взяли на мое место другого?
Состояние девочки резко ухудшилось. Дыхание с трудом вырывалось из ее запекшихся губ. Я смачивал ее губы водой, чтобы хоть немного облегчить страдания. Перед самым концом она ненадолго пришла в себя и сразу же узнала меня. Еле слышно шепнула:
— Дядя Будаг, как я ждала тебя… Прошу тебя, похорони меня рядом с отцом и матерью, я хочу быть с ними… А ты хоть изредка приходи к нам на могилы.
И ее не стало.
Семья Бахшали помогла мне провести поминки, как положено в мусульманской семье. На третий поминальный день мне стало неожиданно плохо: сильно болела голова, появилась резь в глазах, я не мог глубоко вдохнуть, казалось, что в грудь мне вонзается острый гвоздь.
Бахшали на арбе сам поехал во врачебный пункт и привез того же самого доктора, который приезжал к моей умирающей племяннице.
Доктор внимательно выслушал меня своей трубкой, прикладывая холодную воронку к спине и лопаткам, потом долго щупал пульс и, чем-то встревоженный, предложил немедленно поместить меня в агдамскую больницу.
Бахшали так и сделал. Он усадил меня на арбу — сам я уже не в силах был сделать и шага — и повез в больницу.
И я шестнадцать дней пролежал там…
Несколько дней я был в беспамятстве. Сквозь какую-то пелену я видел лица, склоненные ко мне, чувствовал, как чьи-то руки переодевали меня, поили водой. Наверно, молодость и крепкое сердце помогли мне выкарабкаться из болезни, да еще неусыпный уход врачей…
Кризис миновал, и я стал постепенно выздоравливать. Когда я впервые вспомнил о семинарии, мне сказали, что сегодня двенадцатое сентября. Все пропало! Кто же будет ждать моего возвращения?! Конечно же мое место в семинарии занято другим человеком!..
Выйдя из больницы на шестнадцатый день, я все еще еле держался на ногах и поэтому решил, что сразу до Шуши мне не добраться.
Поехал в Союкбулаг, помня доброту Салатын-ханум.
Хозяйка Союкбулага встретила меня приветливо и расспросила о моем житье-бытье. Когда я рассказывал ей о бедах, свалившихся на мою голову, она только охала и ахала. Очень интересовалась она подробностями сватовства Гюльджахан. И когда услышала, как не хотелось племяннице Джевданы-ханум идти за Кербелаи Аждара, горестно вздохнула:
— Да, жаль девушку!.. Не ожидала я, что мой брат согласится на этот брак!
Известие, что Имран женился на Гюльбешекер, ее развеселило:
— Что ж, известное дело: лучшая груша в лесу достается не хозяину, а медведю! — И звонко захохотала, а потом спросила: — А что Джевдана говорит по этому поводу? Довольна она теперь?
Я не задумывался над этим вопросом раньше, и ничего путного не мог сообщить Салатын-ханум.
Хозяйка Союкбулага оставила меня у себя, чтобы я хоть немного окреп. Неделю я жил у нее и оправился после болезни, жил, можно сказать, не батраком, а гостем. А в начале октября вернулся в Шушу.
И Вели-бек, и Джевдана-ханум встретили меня холодно. Зато Имран искренно обрадовался, увидев меня.
И снова потянулись дни моей холопской жизни.
