Каждый, кто подносил стакан с шербетом ко рту, произносил традиционное: «Здоровья имаму! Проклятье Езиду!»
Молодые люди в белых рубахах, высоко подняв свои окровавленные головы, с неистовством кричали: «Вай Гасан! Вай Гусейн!» — и потрясали кинжалами.
Те, кто шли в колоннах, тоже ухитрялись получить у разносчиков шербета стакан-другой и тут же выпивали.
Было много желающих полакомиться прохладным и сладким (а главное, бесплатным) напитком. Старались заполучить стакан то у одного, то у другого разносчика.
В непосредственной близости от мечети были воздвигнуты шатры, в которых «томились» пойманные суннитами шииты, которым была уготована «скорая смерть».
Слышны крики и плач несчастных женщин; только дети, участвующие в мистерии и не понимающие смысла происходящего, смеялись, вызывая окрики и негодование взрослых.
Сторонники Езида отличались тем, что голова и шея у них были повязаны, красными платками, символизирующими пролитую ими кровь. Те, кто олицетворял собой мучеников-шиитов, по-настоящему колотили себя цепями по спине. Причем, размахнувшись, они могли ударить и стоявшего рядом человека, не вызывая его нареканий.
Окровавленные тела, кровоточащие раны, разбитые головы, губы, руки и ноги — все это делалось в память имама, которого более тысячи лет назад одержимые фанатизмом люди убили в песчаной аравийской пустыне.
И все эти люди искренно желали искупить своей кровью страдания погибших единоверцев.
Солнце стояло в зените, когда развернулись основные события, разыгрываемые в мистерии. Присутствующие наблюдали «смерть» грудного младенца, которому Езид собственноручно проткнул горло стрелой, и Алиакбера — старшего сына Гусейна. А потом имаму Хазрат Аббасу «отрубали» руки — сначала одну, а потом другую.
Долго длилась сцена боя между Езидом и имамом Гусейном, Шумром и Хазрат Аббасом. Собравшиеся ликовали, слыша мудрые и смелые ответы имама Гусейна на вопросы арабов, которые встретились ему в пустыне.
Красочное зрелище, несмотря на жестокость и грубость сцен, привлекло внимание не только простой темной толпы, но представителей власти. Сам председатель укома вместе с работниками местного Совета наблюдал за происходящим, сидя на балконе столовой, здесь же, на площади. Причем «убитый» сторонник имама не сходил со сцены, продолжал размахивать мечом.
Так ли было на самом деле, какова последовательность действа — никто не знал.
В сцене сражения Хазрат Аббаса с Шумром человек, представлявший Хазрат Аббаса, ловким движением выбил меч из рук Шумра, что не было предусмотрено представлением. Стоявший рядом Юсиф-киши поднял меч и протянул его Шумру, желая, чтобы действие не прекращалось. Но толпа уже не видела разницы между действительным Шумром и мнимым. Все ополчились на несчастного Юсифа-киши, который был таким же правоверным шиитом, как и они сами, за то, что тот осмелился помогать Шумру. Белорубашечники завопили: «Он помогает Шумру!», «Предатель!», «Он хочет смерти Хазрат Аббаса!» — и тут же накинулись на Юсифа-киши. С большим трудом ему удалось вырваться из рук фанатиков и спрятаться за спинами соседей и знакомых.
Сцены сопровождались плачем, криками и причитаниями зрителей; у некоторых женщин слезы непрестанно текли из глаз, они сидя раскачивались и били себя по коленям. Воображение зрителей, досконально знавших историю убиения имама Гусейна и его близких, дорисовывало своей фантазией все то, чего не могли изобразить участники мистерии.
До самого захода солнца длилось траурное представление.
Первоначальный накал страстей постепенно остыл, высыхали слезы на глазах, у белорубашечников затягивались раны, кровь запеклась на головах и спинах. Они уже не думали о тех, кто, отрубив голову имаму Гусейну, угоняет всех его родных в плен по пустынным низинам Кербелы. Осматривая свои окровавленные одеяния, они прикидывали, нельзя ли из этого полотна сшить себе рубаху для ежедневной носки…
Возвращались домой бакалейщики, у которых вздулись животы от выпитого дарового шербета.
На следующее утро после ашуры я встал и ушел из дома, когда все еще спали. Двери партийной школы были закрыты, и я сел на камень, прямо против входа.
Только рассвело, но еще долгое время внутри здания было тихо. Когда взошло солнце, двери школы открылись, и мимо меня стали сновать люди. Я вошел внутрь и спросил директора. В одной из комнат, на которую мне указали, увидел невысокого молодого человека в очках, судя по произношению — нахичеванца. Он и оказался директором. Вместе с ним в комнате были еще двое — приветливый, улыбающийся человек, которого присутствующие называли Гюльмали Джуварлинский, и Али Гусейнов, которому на вид было лет сорок — сорок пять.
Я почему-то подумал в этот момент, что Джуварлинский человека называют потому, что он из села Джуварлы Джебраильского уезда.
Все ждали, что я скажу. Я объяснил свое положение и попросил принять меня в партийную школу.
Директор и все остальные молча слушали меня.
