В караван-сарае можно было взять напрокат лошадей. Так мы и сделали. Говорят, что «конь — крылья джигита», но, к сожалению, я давно уже не садился на коня, поэтому боялся опозориться перед Керимом. Но едва я опустился в седло, как забыл о всех своих хворях. Стройная гнедая лошадь, доставшаяся мне, была послушна моей руке. Я любовался тонкими ногами и небольшой вытянутой головой с полуприкрытыми большими темными глазами.
Мы предоставили лошадям самим выбирать, с какой скоростью спускаться со склонов, не подстегивали их на подъемах, не одергивали, когда они переходили на галоп.
Дул сильный ветер, он гнал пожелтевшие, пожухлые листья по дороге. Когда проезжали мимо лесных зарослей, ноги коней утопали в желтой листве. На оголенных ветвях деревьев висели налившиеся соком груши-дички, желтела перезревшая, почти прозрачная алыча.
В ущельях ветер ослабевал, было тепло и тихо, но на перевале он дул резко, пронизывая до костей.
Багровое солнце скрылось за вершиной Сорочьей горы, но еще долго алел горизонт над тем местом, куда упало солнце.
Мы продолжали путь по горным тропам и наконец добрались до небольшой деревушки, состоящей из полутора десятков домов. Яростным лаем встретили нас окрестные собаки, но выбежавшие из дома женщины прикрикнули на собак, и те примолкли. Это были сестры Керима. Женщины бросились целовать брата.
Собаки виновато завиляли хвостами. Керим назвал меня, и сестры радостно заохали: знали по рассказам и письмам Керима.
Я порядком замерз и надеялся, что нас сразу же поведут в дом, но женщины продолжали стоять на холодном осеннем ветру и, казалось, чего-то ждали. Вдруг из темноты к нам двинулся невысокий плотный молодой человек с черным бараном на плечах. Подойдя к нам, он, не произнеся ни слова, бросил к моим ногам связанного барана, выхватил из-за пояса нож и тут же его зарезал. Что ж, обычай… Такой чести в наших селах удостаивают человека, которого считают самым почетным гостем, дорогим и желанным для хозяев дома. Иногда барана режут у ног хозяина, когда он живым и невредимым возвращается из дальних странствий.
Ритуал жертвоприношения был завершен, и старшая сестра Керима, Гюльсум, пригласила нас к себе в дом. В центре горел очаг, дым от него уходил сквозь округлое отверстие в покрытии крыши. Окон в доме не было, свет проникал сквозь отворенную дверь и верхнюю отдушину.
Пока мужчины пили чай, женщины готовили мясо для шашлыка, тушили жаркое из баранины, жарили внутренности.
Агакерим, муж старшей сестры, тот, кто повалил барана у моих ног, был симпатичен мне. Он угощал нас с щедростью гостеприимного хозяина, одно кушанье сменяло другое, но самым замечательным был шашлык. После нескольких шампуров шашлыка мы съели еще по тарелке жаркого, потом пили кислое молоко, а после всего — чай с медом. Я даже не представлял, сколько могло в меня поместиться разнообразной еды.
Ночевать нас уложили в этом же доме. Здесь не было кроватей: на полу расстелили войлок, поверх положили толстые тюфяки. И тюфяки, и толстые легкие одеяла были набиты чистой шерстью и простеганы руками сестер Керима. Мы закутались в одеяла, и не успела голова коснуться подушки, как сон навалился на нас.
Утром я почувствовал небывалую легкость во всем теле, будто не я, а кто-то другой лежал в больнице всего несколько дней назад.
К завтраку на скатерть выставили кувшин со сливками, коровье масло, жареных цыплят, кормили нас так, точно боялись, что мы можем остаться голодными.
К обеду хозяин снова зарезал у наших ног барана. Но прежде чем это сделать, он обошел с ним на плечах вокруг каждого из нас, чтобы (такая примета) отогнать от нас беды, болезни и несчастья!
К вечеру нас пригласили в дом младшей сестры Керима и ее мужа — Оруджа.
Как и в доме старшей сестры, здесь тоже обе сестры были постоянно рядом с нами, старались угадать любое наше желание, предвосхитить любую возможную просьбу. Они все время что-то готовили, жарили, варили, стараясь поразнообразнее накормить.
Еще в те времена, когда я служил у Вели-бека, посылая меня на базар за молочными продуктами, Имран неизменно говорил мне: «Сливки и масло покупай только зарыслинские!»
Вот тогда я впервые услышал о селе Зарыслы. Мне тогда почему-то казалось, что Зарыслы большое село, наподобие нашего Вюгарлы. Но я ошибался. Если в моем родном Вюгарлы было пятьсот, а может быть, и семьсот домов, то в Зарыслы их было десять — пятнадцать. По большей части дома топились по-черному, так, как, это было в доме сестры Керима: в них было мало света, горящий очаг освещал лишь середину. Но местоположение села заставляло сердце биться сильней: со всех сторон поднимались пологие склоны гор, густо поросшие лесами, то тут, то там зеленели прекрасные пастбища с душистыми целебными травами, делавшими молоко коров особенно вкусным и жирным.
Люди здесь жили по старинке, новости доходили нескоро. Только в семье сестер Керима был человек, который учился в городе.
И утром следующего дня мне показалось, что я совсем здоров.
