Словно не замечая неудовольствия, которое читалось на лицах присутствующих, Бекиров непринужденно спросил:
— Так за что мы пьем?
— За хозяйку дома, — ответил Мансур Рустамзаде и снова повторил свой тост — специально для Омара Бекирова.
— А отчего же ты сам не пьешь? — спросил у Нури Бекиров. — И почему вы все точно языки проглотили?
— Достаточно, если будет говорить только один из нас! — пошутил Джабир.
— Тогда я скажу, — поднялся директор почты. — Я знаю нашего Нури много лет, и должен сказать, что это самый честный и принципиальный человек из всех, которых я знаю…
— А кого ты знаешь? — повторил в раздумье Бекиров. Директор почты в испуге замолчал. — Говори, говори, — обратился Бекиров к нему, — чувствуй себя свободно!
— Кто может чувствовать себя спокойно в присутствии товарища Бекирова? — снова в шутку сказал Джабир.
Улыбка медленно сошла с лица Омара Бекирова. Он осторожно, чтоб не разлить, поставил рюмку, доверху налитую водкой, в упор посмотрел на Джабира, а потом на Нури:
— Нури Джамильзаде, извини меня, но я вынужден уйти.
Тахмаз Текджезаде откинулся на спинку стула:
— Почему-то в последнее время у нас в Лачине о начальнике уездного политического управления говорят, только шепотом, а критиковать его работу и не пытайся! Вы задумывались над этим вопросом, Бекиров?
— Здесь, я думаю, такие разговоры неуместны, товарищ прокурор!
— А какие уместны?
С рюмкой в руках поднялся Мансур Рустамзаде:
— Я предлагаю выпить за то, чтобы между нами не было обид, независимо от должности и поста, который каждый из нас занимает!
Все выпили, а Бекиров демонстративно показал, что осушил полную рюмку до дна — повернул ее дном вверх. Нури обратился ко мне:
— Все ждут, когда ты скажешь свое слово!
Я растерялся. О чем говорить? Как сказать, чтобы все тебя поняли? Смутное предчувствие какой-то грядущей неприятности не покидало меня… Кто будет со мной в эти дни, кто пойдет против? Но и не говорить было нельзя.
— Я очень благодарен друзьям, что здесь вспомнили обо мне, — начал я. — Меня уже давно беспокоит одна мысль: что же такое национальное достоинство? Достоинство человека новой формации? По-моему, чувство национального и советского достоинства должны слиться! Без первого не может быть второго, а без второго можно утерять перспективу! Родина и нация…
Тахмаз Текджезаде перебил меня:
— Родина и народ!
Я тут же согласился с ним:
— Да, родина и народ, наша социалистическая родина и наш азербайджанский народ! Давайте выпьем за здоровье тех, кому принадлежит будущее!
Хоть мы и говорили о будущем, но в эти минуты я вспоминал Шираслана, которого больше нет. Зато его дети будут строить новую жизнь.
Мы с Джабиром вернулись в комнату, которую снимали сообща. Нас ждала записка.
Узнав, что я выписался из больницы, меня приглашал к себе Рахман Аскерли: записка была от него.
Ровно в девять, когда начинал работать аппарат укома, я был в приемной у секретаря укома. Но Рахмана еще не было. Вышел на крыльцо и тут же увидел секретаря: он разговаривал с Омаром Бекировым у здания политического управления.
Увидев, что я жду, он распрощался с Бекировым и заспешил к укому.
— Извини, задержался… — Он открыл дверь в свой кабинет и широким жестом пригласил меня войти. Вел себя так, будто не было его звонков в Кубатлы и Мурадханлы. Я тоже решил не напоминать ни о чем, пока он сам не заговорит.
Аскерли расспрашивал меня, как я теперь себя чувствую, советовал следить за здоровьем. Как бы невзначай он с укоризной сказал:
— Ах, не следовало вам ходить в лес с Ширасланом. И кому это первому пришло в голову?
— Шираслан пригласил прогуляться.
— А ты такой любитель природы, что не мог отказаться?
— Да! И покойный Шираслан любил свои места.
— А кто может теперь подтвердить твои слова, ведь он мертв! Понимаешь, Будаг, странная картина вырисовывается: ни с того ни с сего двое решили погулять в лесу. Одного из них убили, а другой отделался незначительными ранениями.
Я откинулся на спинку стула и удивленно посмотрел в глаза собеседника:
— Может, вы еще повторите те слухи, которые враги распускали в Мурадханлы? Или вы забыли об экспертизе, которая установила, что Шираслан убит из шестилинейной старинной винтовки, а меня ранили из другой? И разве не нашли людей, которые стреляли?
— Но тебя все-таки не убили!
— А вам бы именно этого хотелось!
— Не забывай, с кем говоришь, Будаг Деде-киши оглы! Не груби и не ссорься со мной! Не в твою это пользу!.. Учти, соответствующие органы интересуются тобой!
— Чем они интересуются? Разве дело не ясное?
— Не занимайся самоуспокоением!
— А я и не занимаюсь. Если кому-то пришла в голову нелепая мысль, что я завлек Шираслана в лес, чтобы его там убили, а меня легко ранили, то что мне остается?!
— И не торопись с выводами! Кое-кто лучше нас с тобой знает, как поступить!
— Уж не заменяют ли эти кое-кто и партию, и Советскую власть?
— Не забывайтесь, товарищ Деде-киши. Я говорю о карающем мече нашей партии! — Аскерли еще никогда не говорил мне «вы». — О бьющем ее кулаке, зорких глазах и чутких ушах!
— Не все, что бело, — снег!
