Я наскоро поужинал и направился к загону, где уже была отара. Начал моросить мелкий дождик. Сбившись в кучу, блеяли овцы, иногда подавали голос ягнята. Они стремились к своим маткам. Чуть ли не всю ночь я отгонял ягнят от овец. Уже светало, когда я почувствовал, что не в силах больше бороться со сном. Подстелив под себя рогожный мешок, я завернулся в сухую попону, которую взял в кибитке, улегся и заснул.
Страшный ор разбудил меня: это кричала Айна, кляня на чем свет стоит и меня, и моих родителей, которые вырастили такого бездельника и лентяя.
Дождь не переставал, надвинулся густой туман, сквозь пелену трудно было разглядеть людей, кибитки, животных.
Я ничего не ответил Айне, скинул с себя отяжелевшую от сырости попону и направился к кибитке, не обращая внимания на ругань рассвирепевшей женщины. Рафи не спал, но лежал еще в постели. Намерение мое было твердое.
— Я прослужил у вас целый год, — сказал я Рафи. — Ни уважения у вас за свой труд не заслужил, ни сытной еды, ни денег. Все это время я сносил унижения, но сегодня пришел конец моему терпению. Я ухожу от вас. Если я сейчас не получу от вас все, что мне положено за этот год тяжкой работы, я буду жаловаться новым властям!
Рафи набросил на плечи пиджак и стал меня уговаривать:
— Сынок, даже родная мать, когда сердится, ругает своего ребенка. И ты, и я — оба мы знаем несдержанный язык Айны…
Но тут в кибитку влетела Айна:
— Он вздумал на меня жаловаться, этот ублюдок! Убирайся отсюда! Хватит есть чужой хлеб! Чтоб ты исчез и смололся, как зерно в мельнице! Если ты не сгинешь сию же минуту!..
Я не стал ждать, что еще она собирается мне сказать, и вышел из кибитки.
Быстрее и быстрее вниз по склону, подальше от этой бесноватой и ее мужа!
Я шел в Минкенд, где, как я узнал накануне, была уже Советская власть.
У мельниц, что стоят на реке Минкендчай, я встретил знакомого вюгарлинца. Он узнал меня только после того, как я назвал себя. Он удивился тому, как я вырос и возмужал.
Я рассказал о своих горестях и потерях и спросил, кого из вюгарлинцев я могу увидеть в Минкенде. Он мне сообщил приятную весть: оказывается, один из моих двоюродных братьев — Гочали Ахмедли (сын одного из отцовских братьев) — представитель новой, Советской власти в Минкенде.
Радуясь удачному для себя известию, я быстро зашагал к большому двухэтажному дому под красной железной крышей, который находился в нижнем конце села.
У ограды стояло много народу, но люди с винтовками никого во двор не пропускали. Я остановился, чтобы послушать, что говорят в толпе. Люди шарахались от меня, такой грязной и рваной была моя одежда.
В толпе я видел вюгарлинцев, но никто меня не узнавал. Я назвался и разговорился с одним нашим односельчанином и от него узнал, что в Минкенде живет еще одна моя двоюродная сестра — дочь другого отцовского брата, Сона. Я так обрадовался, так воспрял духом! Сона всегда помогала моим сестрам (она же устроила и похищение бедняжки Гюльсехэр покойным Махмудом). Как, должно быть, сейчас расстроится Сона, узнав о вторичном похищении моей сестры!.. Я знал: если бы Сона услышала, что я здесь, она бы выбежала мне навстречу.
Земляк показал мне дом, где жила Сона. Не медля ни минуты, я направился к ней.
Сона не сразу узнала в оборванце с длинными лохматыми волосами и рыжей щетиной на лице прежнего Будага. Только услышав мой голос, Сона расплакалась. Когда же я рассказал ей, что произошло за эти два года, горю ее не было границ.
Солнце стояло в зените. Но здесь, в горах, всегда дует свежий ветерок, поэтому не жарко.
В тендыре пылал огонь; когда он отгорит, будут печь чуреки. На душе моей стало спокойно.
— Ты останешься жить у меня, — твердо заявила Сона. — Я никуда тебя не отпущу.
Она согрела воды, а когда я вымылся, дала мне новое белье и одежду, выбросив все, что было раньше на мне.
Нельзя сказать, что жизнь Соны сложилась счастливо. Она была всеобщей любимицей в семье. Добрая, веселая и отзывчивая, она в семейной жизни оказалась неудачницей: у нее не было детей.
Первый муж развелся с ней, еще когда мы все жили в Вюгарлы. А второй муж; местный учитель, скоропостижно скончался всего месяц назад. В Минкенде Сона жила с того времени, как мы бежали из Вюгарлы: жила у братьев мужа.
Мы пили чай со свежим чуреком, и тут я рассказал Соне о вторичном похищении Гюльсехэр. Она расплакалась и тоже сообщила горестную весть. Я обомлел: по дороге в Карабах умерли и Гюльянаг, и ее муж. О Яхши Сона ничего не знает. Слыхала лишь, что она с Абдулом поехала вслед за нами, а где они теперь — неизвестно.
Горе за горем! Слезам моим никогда не кончиться.
Сона сказала, что в первую минуту не хотела ничего мне говорить, а потом все же решилась: лучше уж все сразу.
Она постелила мне на веранде, и я тут же заснул, как только голова моя коснулась подушки. Сказывалась усталость последнего года: еще ни разу я не спал так спокойно.
