Что же касается паровой мельницы, то Салатын-ханум советовала брату избавиться от нее как можно скорей. Вели-бек и сам рад был продать мельницу, но кому? Это следовало сделать, пока существует нэп, а с изменением политики, как он понимал лучше других, мельницу просто отберут.
За дело взялась Салатын-ханум. Как только местные зажиточные крестьяне прослышали о продаже мельницы, к Салатын-ханум стали наведываться покупатели. Но всех отпугивала цена, которую она называла. Проходили дни за днями, но Салатын-ханум не сбавляла цену ни на одну копейку. И все-таки она дождалась. Самый настойчивый покупатель, долго торговавшийся с нею, не выдержал и сдался — купил мельницу! Салатын-ханум поспешила обрадовать брата удачной сделкой.
Но с другими огорчениями Салатын-ханум дело обстояло сложнее. Умная, энергичная женщина, она совершенно терялась, сталкиваясь с шумным и самодовольным двоюродным братом. Гани-бек держал себя в Союкбулаге так, будто имение принадлежало ему. Во все вмешивался, отдавал распоряжения, кричал на слуг, своих и чужих, поучал всех и вся.
Гани-бек страдал бессонницей и поднимался на ноги раньше всех в доме. И уже с восхода солнца в доме слышался его грубый и резкий голос, от которого звенели стекла в окнах.
Салатын-ханум пыталась урезонить двоюродного брата, но безуспешно. Тогда она обратилась за помощью к Вели-беку. Едва Вели-бек захотел тихо и спокойно посоветовать Гани-беку уняться, как тот начал кричать в своей обычной манере:
— Может быть, я должен ждать твоего соизволения на то, чтобы утром открывать глаза? Или чтоб ты разрешил мне отругать своего батрака?!
Вели-бек болезненно поморщился:
— Человек должен страшиться гнева всевышнего, а у тебя ни страха перед аллахом, ни почтения к старшим. Ты ведешь себя не как человек, получивший бекское воспитание, а как последний аробщик! Ты так кричишь и ругаешься, будто здесь все глухие. Я за тебя краснею. Стыдись, Гани-бек!
— Мне нечего и некого стыдиться! — раздраженно бросил Гани-бек.
— Словно нарочно, чем тише я говорю, тем громче ты кричишь. Умерь свой пыл! И не забывай, что не к лицу нам ссориться, наши жизни висят на волоске, я тебе не раз об этом говорил. Мы живем в такое время, когда наибольшие шансы выжить у тех, что тише и незаметнее других!
— Раз я всем в тягость, я уеду отсюда! — решительно отрезал Гани-бек, ожидая в душе, что, по законам гостеприимства, его начнут уговаривать остаться. Но его никто не уговаривал.
Гани-бек никуда не уехал. Несколько дней ходил надутый, потом накричал на собственную жену, та обиделась и весь день просидела, запершись, в своей комнате.
Когда вечером все собрались на ужин, Гани-бек, не стесняясь присутствующих и обозленный тем, что весь день ему пришлось провести на виду у всех — в кресле под большой шелковицей, сказал жене:
— Ты словно восемнадцатилетняя девица, что ссорится с женихом и тут же мирится. Быстро же ты испугалась!..
Обычно робкая и немногословная Танзиле-беим, никогда прежде не перечившая мужу, не сдержала возмущения:
— С Салатын ты разругался, это тебе мало, с Вели-беком рассорился, этого тебе тоже показалось мало, теперь взялся за меня! Стараешься побольнее уколоть.
Гани-бек не ожидал от жены отпора. Он изумленно раскрыл глаза, и в них вспыхнул гнев:
— Как? И ты с приходом Советской власти осмелела, свой голос обрела?! И ты думаешь, я это потерплю?!
Свидетели семейной сцены по одному покидали столовую. Танзиле-беим прикрыла за последним дверь и тихо сказала:
— Вели-бек ушел к себе, остальные тоже, перестань шуметь, а то выгонят тебя из дома!
— До чего я дожил! — Гани-бек изумленно таращил глаза на жену. — Да, поистине наступил конец света, если стали верховодить женщины! Лучше умереть, чем видеть такое! Да рухнет дом, где царствует равноправие мужчины и женщины! Да провалится в ад страна, где начали властвовать батраки и слуги! Кому нужен наш хваленый Карабахский край, если здесь не осталось ни почитания именитых, ни почтения к знатным людям нации! Лучше покинуть страну, чем терпеть подобное унижение.
— Нас прогонят, если мы будем так себя вести! — невольно вырвалось у Танзиле-беим.
— И ты с ними? Запугиваешь меня?! — взорвался Гани-бек. — С тех пор как мы кладем головы рядом на подушку, я такого от тебя не слышал!.. — И, чуть поостынув, добавил: — Я тебя и не виню, времена такие наступили, все идет прахом!..
— А я за всю свою жизнь не слышала столько упреков и оскорблений! — Танзиле-беим расплакалась.
Слезы отрезвили Гани-бека. Он подошел к ней и погладил по голове.
Сильный стук в ворота заставил всех насторожиться. Имран уже давно предупредил меня, чтобы я не открывал никому ворота.
Салатын-ханум собиралась в новый тайник — отнести мужу еду: горячее, чурек, зелень, соль и перец. Услышав стук, она оставила приготовленное на столе и сделала вид, что собралась сама обедать, а Гани-бека попросила открыть.
И снова проверка. Впереди, как и в те разы, шел Рашид.
Салатын-ханум и на сей раз встретила непрошеных гостей весьма приветливо:
— Пришли с проверкой?
— Да, — хмуро ответил Рашид, скосив на меня неодобрительный взгляд.
