- Отвечал он спокойно, уверенно и достаточно, я бы сказал, полно. То есть не старался уйти от каких-то вопросов. Например, его спросили о дате ареста, назвав её. Он подтвердил. "У вас были обнаружены документы?" - "Да, были".
- Когда речь шла о представителях различных стран, упоминались ли Соединенные Штаты Америки?
- Безусловно. Во всяком случае, речь шла о широких связях его в целом ряде стран.
- Швеция?..
- Швеция упоминалась, вне всякого сомнения. Упоминалась и Англия.
- На каком этаже это было, не помните?
- Это был либо четвертый, либо пятый этаж, но сейчас утверждать трудно. Сам я в тот период работал на пятом этаже, но помню, что мне пришлось пройти на другой этаж.
- Каково было ваше звание?
- Я был тогда лейтенант.
- Кому принадлежал кабинет?
- Увы, вспомнить не могу. Но это был небольшой кабинет, не принадлежащий особо высокому начальнику.
Так вспоминал человек1, которому пришлось воочию видеть Рауля Валленберга - человека, ставшего легендой.
Когда ставишь себя на место Рауля Валленберга, очутившегося в камере Лубянской внутренней тюрьмы, то можно представить, насколько необычным оказался новый "лубянский" мир для 33-летнего шведа. Ведь это был человек, для которого понятие "свобода" было почти врожденным, особенно если учесть, что он родился в такой среде, которая "практиковала" свободу самими условиями своего существования. Швеция своей историей напрочь отличалась от восточноевропейского - читай, полуазиатского - образа жизни. Хотя бы тем, что она не знала позорного крепостного права - того "права", которое вошло у нас в народные поры и не выдавлено оттуда и к началу XXI века. Понятие "свобода" было для Рауля Валленберга само собой разумеющимся, не будь он даже членом дипломатическо-банкирского рода. Конечно, и для советского человека пребывание в лубянском застенке было потрясением. Но ему было легче привыкнуть к казарменному характеру Лубянки, когда в глубинах советской души поднимались какие-то слои рабских привычек давних (да и не очень давних) времен. Этих привычек у Рауля Валленберга не было - и не могло быть. Название фирмы, в которой он работал до дипломатической службы, - "среднеевропейская" - как бы невольно воплощала саму сущность рода валленберговского. А жизнь Рауля Валленберга не давала до сих пор повода к тому, чтобы представить себе иное существование. Даже когда он приехал в военный Будапешт, он продолжал жить в привычных, чисто среднеевропейских условиях. Как он писал матушке:
"Я живу в прекрасном доме XVIII века, на вершине дворцового холма, обставленного красивой мебелью; с прекрасным небольшим садом и чудесным видом. Там я время от времени устраиваю служебные обеды... Мой день рождения был очень веселым, особенно когда я случайно установил, что у меня и моей секретарши графини Нако тот же день рождения. На моем столе оказались чудесная папка, чернильница и бутылка шампанского".
Ну чем не нормальная жизнь?
Рауль Валленберг - "среднеевропеец" и был таким, со всеми своими достоинствами и недостатками. О его деловых неудачах мы уже знаем. Трудно складывались и его отношения с богатыми дядьями Маркусом и Якобом, хотя он был и не прочь помогать им в не совсем "чистых" делах в оккупированной Европе. Но что не сделаешь, когда надо искать средства к существованию? Личная жизнь Рауля не сложилась, да ещё тому мешали светские сплетни о своеобразии привычек закоренелого холостяка. На этом фоне можно понять, что, попав в Будапешт, он решил доказать "городу и миру", на что способен.
...И вот этот человек, проделав долгий путь из Будапешта до Москвы путь от советской дивизии, к которой он сам пришел, до столицы неизвестного ему государства, - в камере Лубянки. Каково могло быть его состояние? Для ответа на этот вопрос материала совсем немного - только свидетельства сокамерников, да не всегда очень надежные. Но они все-таки есть.
Как ни странно, поведение Валленберга в первые недели и месяцы на Лубянке и в Лефортово укладывается опять же в "среднеевропейские" рамки. Как видно, для шведского пленника его новое положение было настолько неестественным и необъяснимым, что он надеялся, что оно скоро прекратится. Сокамерники не зарегистрировали каких-либо припадков озлобления; только через несколько месяцев Валленберг решает обратиться с письменной жалобой на "высочайшее" имя. Он вроде как бы верит словам следователей о том, что шведские власти не проявляют к нему интереса (это отчасти справедливо!). Никаких протестов, никаких голодовок! Никаких попыток передать письма на волю в посольство. Валленберг надеется, что с ним поступят, как в цивилизованном "среднеевропейском государстве". И этого заряда благодушия ему хватило до 1947 года!
В чем же секрет молчания Москвы
