На кухне он выдвинул стул из-за стола и сел. Взял банку варенья, которую Кристина захватила с собой вчера, снял целлофан и опустил ложку в банку. Он был готов к худшему. Мор часто портил варенье, вкусным оно получалось крайне редко. Но на этот раз содержимое банки оказалось на редкость съедобным. Только Гордон не мог понять, из чего оно было сделано, а вкус был приятный. Кажется, яблоко и крыжовник. Либо айва и шиповник. А может, айва и ревень. Или старик по-своему приготовил персик. Гордон пожал плечами и доковырял остатки. В гостиной он взял с кресла пиджак, на минуту остановился перед зеркалом в прихожей, поправил шляпу и закрыл за собой дверь.
Дворник подметал тротуар у ворот.
– Доброе утро, господин репортер! – поздоровался он, расплываясь в улыбке.
– И вам того же, Иванчик, – кивнул Гордон и пошел в сторону улицы Надьмезё. На проспекте Императора Вильгельма можно сесть на трамвай, завтракать в «Аббации» ему все равно не хотелось. В табачном киоске Гордон купил газету «Восемь часов», сел на трамвай, сделал пересадку на площади Аппони и уже в половине девятого был в редакции, где вовсю кипела работа. Почти все пишущие машинки были заняты, сотрудники лихорадочно печатали. Гордон осмотрел помещение и поднялся этажом выше, в редакцию газеты «Венгрия». Здесь происходило то же самое. На входе сидел секретарь, который всегда все про всех знал.
– Репортер господин Фогель? – Мужчина лет пятидесяти, в полурасcтегнутом пиджаке, поднял взгляд на Гордона из-за своего крошечного письменного столика. – Прошу прощения, любезнейший, даже если умрет сам папа римский или архиепископ-примас Венгрии, господин Фогель все равно будет начинать свой день с теплой бриоши и черного кофе в кофейне «Нью-Йорк». Он не завтракал там только один раз. Когда румыны захватили Будапешт. Да и то не потому, что кофейня была закрыта, знаете ли. А потому что у него не было аппетита, так он сказал.
Йенё Фогель уже доел свою бриошь и читал вчерашние французские газеты, попивая кофе. Гордон выдвинул стул и присел рядом.
– Скажите, Гордон, вас сильно тревожит гражданская война в Испании и положение абиссинцев? – Фогель опустил газету «Фигаро» на стол.
– По отдельности или вместе?
– Вместе.
– Ни капельки.
– А по отдельности?
– Зачем мне тревожиться? – ответил вопросом на вопрос Гордон. – Муссолини зачем-то понадобилась Абиссиния, и он ее получит. А если испанцы захотят друг друга поубивать, с моей стороны могут быть только возражения нравственного характера. Потому что я уж наверняка ничем не могу помочь.[6]
Фогель нахмурил брови, надвинул на лоб очки в проволочной оправе, затем принялся дергать мясистое ухо.
– Вы ведь пришли не положение абиссинцев обсуждать, – произнес Фогель.
– Нет, – ответил Гордон. – Вы хорошо знаете любовную жизнь Будапешта, Фогель.
– Допустим. – Репортер с недоверием посмотрел на Гордона.
– Я кое-кого ищу.
– А кто не ищет?
– И даже не одного человека, а двоих.
Фогель сложил руки на упитанном животе и неподвижно, равнодушно выслушал описание мертвой девушки.
– Такую не знаю, – покачал он головой.
Гордон ничуть не удивился и продолжил:
– Кто делает фотографии обнаженных девушек?
– Зачем вам это?
– Потому что я видела ее на такой фотографии.
– Кто вам эта проститутка?
– Никто.
– Тогда зачем она вам?
– Потому что этого мало для статьи. Вы читали «Восемь часов»?
Фогель медленно кивнул.
– Там о ней тоже писали. Я был на месте преступления, но этого мало. Хватит в лучшем случае на половину колонки на седьмой странице.
– А вы хотите попасть на вторую?
– Или на первую.
– Или на первую, – покачал головой Фогель. – Передовица – это передовица.
– Ну, так?..
– Я вас слушаю, – ответил тучный репортер. Проволочные дужки очков совсем разошлись у него на голове.
Гордон вздохнул.
– На следующей неделе я пойду к Геллерту, чтобы обсудить дело Роны.
– А потом расскажете мне.
Гордон на мгновение замолчал.
– Расскажу, – наконец сказал он.
Фогель подозвал официанта, заказал кофе и коньяк.
– Хотите кофе? – спросил он.
– Да, черный, – ответил Гордон.
– Немногие делают такие фотографии, – начал Фогель, – и, судя по тому, что вы мне рассказали, возможен только один вариант.
– Я вас слушаю.
– Грязный похотливый старикашка, каких свет не видывал.
– Боюсь, этого маловато, – заметил Гордон.
– Его зовут Шкублич, Ижо Шкублич.
– И где обитает этот Шкублич?
– На Арадской улице, недалеко от площади Гитлера.
– Я могу на вас сослаться? – спросил Гордон.
– Можете ссылаться, но от этого будет только хуже.
Официант принес два кофе и коньяк. Гордон собрался снять пиджак, но Фогель шустро подвинул к себе чашку, вылил в нее коньяк, затем в три глотка выпил все до дна.
– Вы сейчас в редакцию? – Фогель вскочил.
– Нет, позже. Сначала взгляну на Шкублича.
– Он вам не понравится, но взгляните, раз уж так хочется.
Гордон хорошо знал кольцевую площадь Кёрёнд и ее окрестности, Мор проживал как раз по соседству. У Гордона язык не поворачивался называть Кёрёнд площадью Гитлера.[7]
– Если площадь в форме кольца, то называть ее можно не иначе, как Кёрёнд, и только, – многократно повторял он Кристине.
