– В минуту слабости? – крикнула Тони, вскакивая на ноги. Она отступила на два шага и судорожным движением вытерла глаза. – В минуту слабости, мама?.. Он пренебрег долгом не только по отношению ко мне, но и ко всему нашему роду! Да что там, он никогда и не сознавал этого долга! Человек, который, получив приданое жены, просто-напросто уходит на покой! Человек без честолюбия, без стремлений, без цели! Человек, у которого в жилах вместо крови течет солодовое пиво! Да, да, я в этом уверена!.. И который еще вдобавок пускается на подлые шашни с Бабетт! А когда ему указывают на его ничтожество, отвечает… отвечает таким словом!..
Она опять преткнулась об это злополучное слово, произнести которое у нее не поворачивался язык. Но вдруг… шагнула вперед и вполне спокойным голосом, с живейшим интересом воскликнула:
– Какая прелесть! Откуда это у тебя, мама? – Тони подбородком указала на соломенный рабочий столик, украшенный атласными лентами.
– Я купила, – отвечала консульша, – мне негде было держать рукоделье.
– Очень аристократично! – одобрительно произнесла Тони и, склонив голову набок, принялась рассматривать ножки столика.
Взор консульши покоился на том же предмете, но, погруженная в задумчивость, она его не видела.
– Ну что ж, дорогая моя Тони, – проговорила она наконец, еще раз протягивая руку дочери, – как бы там ни было, а ты здесь, и я от души рада тебя видеть, дитя мое! Мы успокоимся и тогда уже все обсудим… А сейчас поди в свою комнату, отдохни и переоденься. Ида! – крикнула она, повернувшись к двери в столовую. – Велите, душенька, поставить приборы для мадам Перманедер и Эрики.
Тотчас же после обеда Тони ушла к себе в спальню, ибо за столом консульша подтвердила ее предположение, что Томас знает об ее приезде, а Тони не слишком стремилась к встрече с братом.
В шесть часов консул поднялся наверх. Первым долгом он прошел в ландшафтную, где у него состоялась продолжительная беседа с матерью.
– Ну как? – спросил Томас. – Как она держится?
– Ах, Том, боюсь, что она настроена непримиримо. О боже, она так уязвлена!.. И потом это слово… Если бы я только знала, что он ей сказал…
– Я сейчас к ней пойду.
– Хорошо, Том. Но постучись потихоньку, чтобы не испугать ее, и постарайся сохранять спокойствие, слышишь? У нее очень расстроены нервы… За обедом она почти ничего не ела… желудок… Говори с ней спокойно…
Торопливо, по привычке перескакивая через ступеньку и в задумчивости покручивая ус, консул поднялся в третий этаж. Но в дверь он постучал уже с прояснившимся лицом, так как решил по мере возможности юмористически отнестись ко всей этой истории.
Заслышав страдальческое «войдите!», он отворил дверь и увидел г-жу Перманедер совершенно одетую, на кровати, полог которой был откинут, с подушкой за спиной; на ночном столике стоял пузырек с желудочными каплями. Она сделала едва заметное движение в его сторону, оперлась на локоть и с горькой усмешкой взглянула на него. Он отвесил ей низкий, торжественный поклон.
– Сударыня!.. Чему мы обязаны честью лицезреть у себя» столичную жительницу?
– Поцелуй меня, Том, – она приподнялась, подставила ему щеку и снова опустилась на подушки. – Здравствуй, друг мой! Ты нисколько не изменился с тех пор, как мы виделись в Мюнхене!
– Ну, об этом, дорогая моя, трудно судить при спущенных шторах. И уж во всяком случае не стоило вырывать у меня из-под носу комплимент, который я предназначал для тебя…
Не выпуская ее рук из своих, он пододвинул стул и уселся подле нее.
– Как я уже не раз отмечал, ты и Клотильда…
– Фу, Том!.. А как Тильда?
– Разумеется, хорошо! Мадам Крауземинц заботится о том, чтобы она не голодала. Что, впрочем, не мешает Тильде каждый четверг наедаться у нас про запас на целую неделю…
Она рассмеялась так весело, как уже давно не смеялась, но тут же со вздохом спросила:
– Ну, а как дела?
– Что ж, перебиваемся. Жаловаться нельзя…
– Слава тебе господи, что хоть здесь все идет как надо! Ах, но я отнюдь не расположена к веселой болтовне.
– Жаль! Юмор следует сохранять при любых обстоятельствах.
– Нет, Том, с этим покончено. Ты знаешь все?
– Знаешь все!.. – повторил он выпустив ее руки и резко отодвигая стул. – Бог ты мой, как это звучит: «все!» Чего-чего только не заложено в этом слове!
Нет, послушай-ка…
Она скользнула по нему удивленным, обиженным взглядом.
– Да, такой вот мины я и ждал, – продолжал он, – иначе бы ты сюда не примчалась. Но если ты, милая Тони, относишься ко всему происшедшему с чрезмерной серьезностью, то мне уж разреши отнестись ко всему с легкостью, может быть тоже чрезмерной, и ты увидишь, что мы превосходно дополним друг друга.
– С чрезмерной серьезностью, Томас? Так ты сказал?
